Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

коровами…»

Аккурат за семью тощими коровами

проследовали семь точных.

Иосиф даже вскрикнул во сне от неожиданности.

Покинув ложе,

молодой человек подошёл к книжной полке,

чтобы свериться с Торой.

О точных коровах в Пятикнижии ничего не говорилось.

Коровы могут быть либо тощими, либо тучными.

Это несоответствие не просто сбивало с толку,

оно выводило Иосифа из себя.

Фараон, жена фараона, их телохранители

стояли меж двух колоссальных пальм

и терпеливо ждали.

Фараон был почему-то ядовито-зелёного цвета,

а жена его щеголяла новой кошачьей головой.

Телохранители же казались обычными людьми,

вот только глаз у них было многовато.

«А мой ли это сон?» – подумал Иосиф,

когда вечернее небо

заслонили семь тучных дирижаблей,

и рослый солдат в противогазе

пробежал мимо,

крича что-то невразумительное

на неизвестном Иосифу языке.

Рождество

Волынщик, понятное дело, тянул волынку,

но волы всё прибывали и прибывали.

Были они похожи на валики с овальными головами,

шли ни шатко ни валко.

Волынщик же превращался в волка,

но волхвы его не боялись.

На вольный город валился фривольный снег,

и пока волхвы скользили по волглым улицам,

маленький Вельзевул

в нетерпении переходил от окна к окну,

очарованный волшебством вечера,

взволнованный,

волновой.

«Мы слышали хор, но самих певцов не видели…»

Мы слышали хор, но самих певцов не видели.

Смотрели на кричащих друг на друга людей,

но не могли разобрать ни слова.

Мимо нас, заливаясь лаем,

проносились бродячие псы,

проезжали красные и голубые трамваи,

проползали увешанные флейтами змеи,

за которыми вечно шёл, опираясь на палочку,

большой сизый нос с горбинкой.

Речевые и государственные аппараты

сталкивались в тесном небе,

превращаясь в говорящие головы

чиновников высшего ранга.

С наступлением ночи над городом проплывал

толстый одышливый дирижабль,

раскрашенный в цвета национального флага,

и мы возвращались домой.

Точнее, делали вид, что возвращаемся,

ведь никакого дома у нас не было;

мы даже не знали, кто мы.

Ты начинала петь, лишь бы не думать об этом,

и становилась невидимой.

Я кричал, что больше так не могу,

но меня забыли озвучить.

Ричард

Стоило Ричарду погрузиться в сон,

как зазвонил будильник.

Ричард вздрогнул, потянулся, открыл глаза.

Вставать не хотелось.

Да и неловко было вставать,

учитывая, что в двух шагах от дивана

стоял, поигрывая томагавком,

молодой воин сиу.

Отчего-то Ричард сразу понял, что это сиу,

хотя все его знания об индейцах

ограничивались словом «скво» и фильмом «Прерия».

– Поднимайтесь, – сказал индеец, —

я буду вашим гидом. Вы умерли.

– Что за… – Ричард резко вскочил с постели

(ни семейные трусы до колена, ни впалая грудь

не смущали его больше)

и подбежал к окну.

За окном ничего не было.

Ричард обернулся и обнаружил, что его спальня пуста.

Да что спальня?! —

Ричард и собственных рук-ног-то не видел.

Человек (Ричард забыл, как его зовут)

хотел закричать, но кричать он, кажется, разучился.

Существо попыталось пошевелиться, но тщетно.

Вещь ушла в себя, да так в себе и осталась.

Три

1

Люди были, что книги, но мне не нравилось в них заглядывать,

не нравилось, как они написаны.

Время от времени я всё же пролистывал того или этого —

из чистого любопытства, не вдаваясь в детали,

содрогаясь от отвращения.

Ядовитые цветы, студенистые щупальца,

фавны, распинающие вакханок,

морды рептилий, торчащие из накрахмаленных воротничков —

вот что я видел.

Самое скверное, что объекты читки

долго потом болели,

а двое и вовсе умерли.

Читать я перестал, но от чувства вины не избавился.

Так было с каждым из нас:

дар-проклятие, чувство вины, жизнь в подполье.

Фанатики из Католического Союза забивали нас насмерть,

федералы бросали в тюрьмы…

Я не оказал сопротивления при аресте, я их прочёл;

точнее, пролистал по диагонали, но и этого было достаточно.

Ядовитые цветы, студенистые щупальца,

фавны, распинающие вакханок,

морды рептилий, торчащие из накрахмаленных воротничков —

вот что они увидели.

Я смотрел, как они, выдавливая себе глаза,

катаются по земле,

когда над засыпанным жухлыми листьями двориком

завис беспилотник.

Сначала внутри меня будто огонь развели,

а потом стало холодно, очень холодно.

2

В последние годы жена так располнела,

что стала напоминать желе на коротких ножках.

Видеть это было невыносимо,

но ведь и сам я опустился, отрастил брюшко

и расхаживал по дому чёрт знает в чём.

Мы избегали друг друга,

старались не смотреть в зеркала,

и со временем они зажили своей собственной жизнью.

Старинное резное трюмо в спальне жены

то и дело озарялось изнутри зеленоватыми вспышками,

а однажды Марина увидела в нём горбуна в красном колпаке,

идущего по тёмному коридору.

С тех пор трюмо стояло занавешенным.

Что касается массивного зеркала,

висевшего на стене в гостиной,

то в один прекрасный день

оно превратилось в распахнутое окно

с дрожащими от холода стеклами

и позолоченной картинной рамой.

Закрыть окно было невозможно,

оставалось только вынести зеркало из квартиры.

Снимая его со стены,

я внезапно потерял равновесие,

выпал на улицу и разбился.

Когда меня хоронили, шёл дождь,

так что Марина могла не притворяться, что плачет.

Она и не притворялась.

3

Мы припарковались у стоящей на улице Андрогинов высотки,

вышли из машины и стали заглядывать в холл,

но ничего