Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
психоанализ труден был спектральный
и слишком въедлив лектор волновой.
Я был душой с умильной мордой панды.
А ты сидела за соседней партой
(казалось, свет струится на скамью),
сдувала с глаз сверкающую прядку.
И я тогда откладывал тетрадку
и сочинял историю свою —
историю о жизни в смертном теле;
о том, как скачет утром по постели
янтарный зайчик, вспыхивает как
окно, в котором голая стоишь ты
(то жуткой ведьмой, то цветущей вишней)
и напеваешь: «Всё в твоих руках».
«Преторианцы, демоны и дети…»
Преторианцы, демоны и дети
пьют, отобедав, сому с коньяком
в кафе, на восемнадцатой планете
от Солнца, завезённого тайком
в галактику, которой нет на карте,
пришельцами, которых тоже нет.
Я всё придумал, лёжа на кровати,
бессонной ночью, на плохом вине
настоянной. Простим меня за это;
хотел как лучше – вышло как всегда…
В стенном шкафу беседуют скелеты.
Влетает в спальню бабочка-звезда.
Подходит мощный демон к изголовью.
Сидят преторианцы в воронках,
и в их глазах, налитых детской кровью,
дрейфуют грозовые облака.
«Я родился в месяце апреле…»
Я родился в месяце апреле
старым мизантропом-бобылём.
За стеной французские евреи
целый день трещали о своём.
Снег пасхальный выпал на закате —
вкусный снег из молотой мацы.
Мать на кухне говорила бате,
что сынок годится им в отцы.
Всё равно люблю его, твердила,
посмотри, хорошенький какой:
что-то в нём от Гены крокодила,
что-то в нём от демона с клюкой.
Появлялись призраки и гости,
причащались истиной в вине…
Я вскочил, размахивая тростью,
и сказал: «Налейте-ка и мне!»
Портрет
Две женщины, одна из них – мужчина,
за слоем слой приставшие личины
снимают, оставаясь в чём их мать,
которая с бойфрендом заскочила,
который ей вообще-то сводный зять.
Да, всё у них, как в доме у Облонских.
Две женщины (одна из них – подросток,
к тому же мальчик, тоже чей-то муж),
в мерцающих сапожках от Сваровски
то слёзы льют, размазывая тушь,
то в хохоте заходятся… Две крали;
одну из них в девичестве украли,
другой и сам – известный клептоман,
на полотне, в потрескавшейся раме,
с любовником, похожим на маман.
Спасатель
Чарльз настроил антенну и принял сигнал:
– Помогите, я Виктор Петрович Сегал.
Я не знаю, куда я девался!
Чарльз подумал: «Фигасе». Нахмурил лицо.
Сбегал за кока-колой запить колесо
и склонился опять над девайсом.
– Помогите, я, кажется, жил под Москвой;
сел в автобус, поехал, снедаем тоской,
до конечной, а вышел и замер:
ни души, даже птицы и те не поют,
лишь шуршат у реки борщевик и каюк,
да мокрицы стреляют глазами.
– Помогите, я Вектор Полётыч Seagull,
обсессивная чайка. Примите сигнал,
извлеките меня из кошмара!
Чарльз хватает приёмник, спасательный круг,
и всё машет жене, как примерный супруг,
из корзины воздушного шара.
«Преподаватель выходит из дому и…»
Преподаватель выходит из дому и
едет в университет;
бесит коллег, посещает столовую,
лекции пишет конспект.
В аудиторию вносит он щёголем
белый крахмальный живот.
Нос же его, начитавшийся Гоголя,
собственной жизнью живёт.
Самостоятельна также рука его,
как и другая рука.
И автономно работают камеры
вздорного сердца пока.
Схлопнется в обморок суперпозиция,
череп пробьёт электрон —
преподаватель очнётся в полиции;
подозревается он
в ненанесении тяжких увечий и
недоведении до
самоубийства гражданки Овечкиной,
вышедшей днесь по УДО.
Толстый инспектор с гляделками узкими
крысится: мать-перемать.
Преподаватель ни слова по-русски, но
что тут вообще понимать?
В профиль живее товарища Ленина,
вылитый зомби анфас,
перед доскою стоит в то же время он,
пристально смотрит на нас.
Загадка
Рогову сказали, он – Шапиро;
человек, похожий на тапира,
из квартиры номер тридцать семь.
А Шапиро кто тогда? Загадка.
А Шапиро – тёмная лошадка.
Мы считаем, нет его совсем.
Или есть, но в новой ипостаси:
может, это Куприянов Вася,
человек, похожий на слона?
Головастый, сумрачный, огромный,
он как раз приехал из Коломны.
У него в тринадцатой жена.
Хорошо, но кто тогда Василий?
Где-то мы ошибку допустили.
Ну-ка, выходи по одному!
Тут из пятой выбегает боров.
Батюшки, да это же Егоров!
Он-то здесь откуда, не пойму.
«Скажи, зачем грузину крылья…»
Скажи, зачем грузину крылья?
Грузину нужен паровоз…
Он подбивал к Марине клинья
и целовал её взасос.
Звал замуж, будто бы не помнил,
что девка замужем уже.
Катал красавицу на пони,
возил в Париж на ПМЖ.
Марина не сопротивлялась —
наоборот, наоборот.
Откуда в ней такая вялость?
Зачем Марине лишний рот?
И так ведь семеро по лавкам,
два мужа – сварщик и еврей;
болиголовая золовка,
внучатый дедушка Корней.
Марина думала всю зиму,
глотала пригоршни колёс…
Скажи, зачем она грузину?
Грузину нужен паровоз.
Сегодня здесь, а завтра там он.
Совсем не дружит с головой.
Через окно выходит в тамбур,
из тамбура бежит домой.
«В смешных смирительных рубашках…»
В смешных смирительных
