Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников
– Вчера мне исполнилось семьдесят лет, – пишет Моэм. – Когда мне стукнуло тридцать лет, брат мне сказал: «Теперь ты не юнец, а мужчина – веди себя соответственно». Когда мне исполнилось сорок, я сам себе сказал: «Молодость прошла». В пятьдесят я сказал: «Не надо строить иллюзий – ты теперь пожилой человек, и с этим придется смириться». В шестьдесят я сказал: «Настала пора привести дела в порядок, наступает старость – надо расплатиться с долгами». В семьдесят ты уже не на пороге старости. Ты старик.
А еще старый Моэм увидел этим утром лес. Ну как лес? Лесок. В этом безлюдном, несвежем, заглохшем леске было что-то странное. И хотя никого, кроме писателя, там не было, его не покидало неприятное чувство, что где-то совсем близко шныряют (слово-то какое противное) невидимые существа, не то люди, не то звери. Нет, не так, «не люди и не звери». Ужасная формулировка. Человеческая душа боится межумочности.
«Чудится, что какая-то тень, выглянув из-за ствола, безмолвно следит за тобой. Вокруг разлита тревога – кажется, все затаилось и чего-то ждет».
Гуляя с более молодым существом (какая разница, как зовут? – ну Лиза, ну Лера, ну Лорелея), писатель уже не помнит, в связи с чем сказал (видимо, ее переполнял ужас от мысли о старости): – Не забывай, – сказал я ей, – многое из того, что так радует тебя сейчас, в старости тебе будет не нужно. Зато у старости есть свои преимущества.
– Какие? – спросила она.
– Тебе практически не придется делать ничего, чего не хочется, – ответил писатель. – Музыка, искусство и литература будут радовать тебя иначе, чем в молодости, но никак не меньше. Потом очень любопытно наблюдать за событиями, которые больше не касаются тебя непосредственно. И пусть наслаждения теряют былую остроту, зато и горе переживается не так мучительно.
Как хорошо сказано. «…и горе переживается не так мучительно». Я вот тоже где-то уже говорил. Встанешь утром, сядешь писать новую очередную статью, все спят, и это хорошо. Но надо кормить Чуню. Свою глупую слепую собаку (для нее прописан сложный ритуал закапываний в глаза). Вынешь ее из-под чужого одеяла, возьмешь под грудку, несешь на кухню закапывать в глаза первое лекарство, и только уши ее от твоего движения «трыньк-трыньк».
– Всё идет своим путем, – прям написано на чунином затылке. – Не будем ничего менять!
Но нынешняя записанная на быстром электронном «листке» жизнь не бывает теперь не интерактивной. Только написал – кто-то сразу пришел в комментарии под этот текст, говорит: «Удивительно, но иной раз держит на плаву и спасает от глобального кошмара необходимость закапывать лекарство в чьи-то глаза».
– Да, – ответил я. – Я каждое утро говорю: «Я живу в „Дне Сурка“». Но да, это иногда тоже организует. Каждый день одно и то же, и «смерть отступает».
И это правда. Пока есть жизнь, есть сила ее жить. Ну, пусть небольшая сила, пусть раздраженная, утомленная, последняя, но есть. Поэтому мы и просыпаемся в чужих руках, и странный призрачный лесок нам только немного страшен.
Потому что, как говорил тот же Моэм: «Хоть я причинил зло разным людям, но раз этого не исправить, я стараюсь искупить свою вину, делая добро другим людям». Или другим существам. Например, каждый день закапывая своей собаке в глаза так необходимые для ее ослепших глаз капли.
Скоро очередное лето.
«Поеду в рай – где розово и сине…»
Поеду в рай – где розово и сине,
где спит зима – барашком мразным, белым.
О, как алмазные его прелестны рожки.
Но демона горячий зад в перине
мне кажется блином горячим, спелым.
Я съем тебя. Конечно, понарошку.
Греми, греми, громи своей кувалдой,
кузнец-рыжун какой, скажи на милость!
Я не кобыла, я ягненок белый,
вот крылышки мои – они не мнимость.
Как на меня ты, ражий, не орал бы,
я все равно в морозный рай поеду.
И вот выходит дурочка Феклуша,
она прекрасна, потому что дева.
В другом саду уже краснела Ева,
и ты, конечно, яблочка не кушай.
Но зла зима. И хлад такой собачий,
мраз яблоки моченые искрами
жжет, словно травит острой, грубой солью.
Но ты, Феклуша, не давай, иначе
тебе всегда углем гореть. Довольно
теперь зардеть – но обрасти очами.
«Вот бес подъемлется любить…»
Вот бес подъемлется любить
и видит: роза расцветает.
Ах, ничего она не знает,
но девушкам не подарить.
Я не хочу к его крылам,
но он меня объемлет ими,
устами твердыми, сухими
лепечет: ам.
Ребенок-скот, а как могуч,
лопатки и крыла в лиловом
поту, стекающем на хвост.
Но чу! – там кто-то есть над домом,
кто звездочками весь порос.
Я знаю: мир поделен на
три этажа, и там, где елка
дрожит, как девичья заколка,
есть кто-то, кто убьет тебя.
Из ваты шаг, а как могуч,
лопатки и крыла алмазны,
и хвоей душной и густой
он протыкает мрак ночной,
лиловые палит соблазны.
И слышен вой.
То я горю.
«Коль выгнали тебя, ступай отседа, Коль…»
Коль выгнали тебя, ступай отседа, Коль,
но не пылай, как свекла в огороде.
А то придется им тебя сожрать.
Но ты мне говорил, что ангел рыженогий,
как лампочка, светящийся такой,
к тебе из темноты повадился летать,
из темноты вылупливаясь вроде.
Проси заступника! Но страшен мне
Колян:
как золотом горячим хвост его объемлет,
и джинсы с треском рвутся пополам.
Он, как Февроний, прикрывает срам.
Ягненком был, а обернулся вепрем.
Как бы огонь его сожрал совсем,
остался только рот слащавой дыркой.
Так вот как ангела зовут – инкуб, —
примерно так я закричал во сне.
Он зад тугой отклячивает пылко,
а ты ему свой подставляешь круп.
Убей его.
