Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев
тростник шатает волной…
Слоёное небо над сизой рекой
оттенками влаги полно,
и сепией бледной написан по ней
сухих метёлок полёт…
Тридцатую осень навстречу волне
бездонная лодка плывёт.
Осенние сюр-призы
Птица Рух
Скучно проснуться… Нынче – особо.
Глянешь наружу – там спозаранку
ветер такой, что, пожалуй, способен
распотрошить консервную банку.
Может быть, это Земля, обезумев,
под облаками к западу мчится?..
Гиперциклон, атмосферный Везувий
косит антенны, рвёт черепицу,
едут киоски, тумбы и крыши,
люди – ползут, машины – буксуют,
все провода в белье и афишах,
все фонари – в линейку косую.
Не было раньше подобных примеров,
бури такой не видел ни разу!..
Вот пролетают чьи-то сомбреро,
шляпа Гэндальфа, шлем водолаза.
Вон промелькнул фургон из Канзаса,
два гамадрила, стая лягушек.
Где он копился до этого часа?!
Рот приоткроешь – сразу задушит,
двери припёр, никуда не пускает…
Вторя ему, в душе запустелой
время ревёт осенним Бискайем
и выдувает её из тела.
Холодом, прахом, сумраком плещут
страшные крылья вымершей птицы…
Города кромка. Пустошей плеши.
И не проснуться. И не проститься.
Библейский мотив
Погода совсем похудела:
и тучи, и вечер, и осень,
и дождик, известное дело,
над весями стыл и несносен,
и грому заменой в природе —
товарного поезда топот,
и нервы, как есть, колобродят…
Наверное, это к потопу.
Четвёртое небо по счёту
смывает с деревьев побелку.
Осота сопревшая щётка
напитана моросью мелкой,
понура нагая натура,
буколику сплошь заливает.
Намокли фазаны и куры,
бизоны и мышь полевая.
Уже в результате полива
(и как ноябрю не наскучит)
затоплены тучные нивы,
погосты, навозные кучи,
затоплены верфи ковчегов…
Встромив рулевую лопату,
селянин за час до ночлега
спешит батискаф конопатить.
Запутан в летучую воду,
стою, ластоногий и сирый —
наверное, небу в угоду,
во мне серовато и сыро…
Вникаю в подворье соседа
с кувшинками и бурьянами.
…Он убыл недавно отседа,
(воришка и пьянь, между нами)
на призрак загробного счастья
сменяв огород с овощами…
Теперь беспризорный участок
бродяги порой навещают,
и там, перед запертой дверью,
ужасной уликой злодейства
раскиданы пёстрые перья.
Наверное, съели индейца…
Философский камень
Забирает морозец. Потом понемногу светает,
голубеет – и мрак растворяется сам по себе.
Златоглавый дракон, прилетающий к нам из Китая,
распускает усы по холодной эмали небес.
В перепончатых лужах рождаются ломкие блики,
начинается день. Золотое блаженство лия,
над извивами речек летит и летит Огнеликий,
и дымящейся влагой промыта его чешуя.
Там, внизу, индевеют поля и дремучие плавни,
сердоликовых зарослей тихо скудеет притин.
Оставляя повсюду следы философского камня,
эта осень проходит и – всё-таки медлит пройти.
В анфиладах садов то ли эльфы, а то ли сильфиды
драгоценными искрами тешатся. Феи с утра
по жердёлам развесят – и сушат руно из Колхиды.
И не горько терять…
и расстаться ещё не пора,
потому что ни кровь не спешит, ни древесные соки,
и в ковше у колодца свежа от зари до зари
дождевая живая вода, а на ветке высокой
молодильного яблока крепкий румянец горит.
«Подмораживает. Луна…»
Подмораживает. Луна.
Полотно голубого льна
на булавочках звёзд растянуто.
Время позднее. Ранний март.
У котов – сезонный азарт,
и надежды их не обмануты.
Все потаяло, снега нет,
но везде водянистый свет
и лагунами, и заливами,
и везде ледок молодой
прорастает, хрустя слюдой
под шагами неторопливыми.
Голубым сияньем облит,
разметавшийся город спит,
и ни ангела с ним, ни няньки.
Светят два или три окна,
безмятежность и тишина,
как на хуторе близь Диканьки.
Ни следа дневной суеты…
Вдохновенно орут коты!
Только им да луне не спится.
Ночь приветлива, ночь светла!..
Редко-редко мелькнёт метла,
а на ней нагишом – девица…
Мальстрём
Давно затихло южное сельцо.
Ни ветерка. Тепло, пахуче, влажно.
Кричит пичуга мерно и протяжно.
Тревога в сердце. И луна в лицо…
На севере, похоже, моросит,
и мгла по горизонту загустела,
а на воображаемой оси,
соединившей два небесных тела,
накручены слои прозрачной ваты,
пропитанные ртутной белизной,
астральной пены, рыхлой и сквозной,
волнистой, волокнистой, клочковатой.
Невыносимо странен долгий взгляд
ущербного космического лика…
С открытыми глазами спит земля,
опутанная бледной повиликой,
и пахнет коноплёй и беленой
весенняя томительная дрёма
на дне неторопливого Мальстрёма,
рожденного луной.
Снежные ямбы
Tabula rasa[19]
Похоже, затевается снежок.
Он зреет в сером облаке над нами
чудными слюдяными семенами.
Неплотно перехваченный мешок
битком набит шестиугольным пухом.
По срокам, по приметам и по слухам
зиме давно пора начать посев —
да все никак не соберется с духом,
не до конца, как видно, обрусев.
Похоже, начинается снежок!
Он реет в сером воздухе над нами,
над плавнями, составами, домами…
Ни грузный шаг, ни заячий прыжок
не смогут избежать запечатленья
в легчайшем из пуховых покрывал,
когда на листьев медленное тленье
он лег – и чистый лист образовал.
