Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев
ты сам, как бубен, пуст, пока их только пять…
В коловращенье чувств, что можешь ты искать
без зрения души и этого шестого!
Ведь тише паучка, прозрачнее воды —
смертельная тоска и жгучая обида;
неодолимый страх и гнёт чужой беды
тебе не различить по запаху и виду.
режет и гложет жжёт и щемит
бродит под кожей тело томит
душу на части рвёт
мысль и желания гонит вон
вяжет узлом убивает сон
силу и волю пьёт
Ты мог смотреть в упор – и не заметить даже,
ты мог услышать всё – и доли не понять,
а боль не подведёт… Она всегда на страже —
жестокая, как рок, и чуткая, как мать.
Того, кто не желал признать её примата,
она сама найдёт – уж так заведено…
Но с целым светом ты – великое Одно,
когда кровоточат незримые стигматы.
вечное дело быть за плечом
сторожем тела и палачом
хрупкий терзая дух
пламенем словом сталью лозой —
горем и стоном кровью слезой
ад собирает мзду
И любо Князю тьмы на ранах сеять соль,
и весело ему когтями язвы трогать.
И вот, за грех платясь, ты прибегаешь к Богу
тогда и оттого, что постигаешь боль.
А та – не пощадит и плачу не поверит,
клыков не разожмёт…
Но тем она быстрей
в неведомый предел душе откроет двери,
придя в последний раз – на завтрашнем костре.
Принцип домино
Когда отдаст концы последний деспот…
Николай Скрёбов
Едва отдаст концы последний деспот
в какой-нибудь банановой стране —
ошмётком плесневеющего теста
он сгинет и во мне.
И в тот же час, высок и благороден,
смогу считать злосчастного врага
смешной ошибкой матушки-природы,
и вся-то недолга.
А следом этот хмырь (или хмырица),
не кат, не гад, не низок – не высок,
с моим существованием смирится
хотя бы на часок.
И вот – гибэдэдист с большой дороги
дневной разбой отложит на потом —
и шалый пёс успеет «сделать ноги»
от чёрного авто.
А там, глядишь, парламентские мишки
навстречу устремлениям людей
возьмут – да и поправят в Главной Книжке
разделы о труде.
Смягчатся нравы!
Меньше станет лютых.
И меньше станет дырок от гвоздей,
где суд и власть, халупы и приюты,
и далее – везде.
Итак, когда откинет он копыта,
сыграет в ящик или дуба даст —
получат шанс на новую попытку,
кто грозен и зубаст.
И мы – не то, что давеча и нонче —
не будем мусор заметать в углы —
и, может, наконец, обломим кончик
кощеевой иглы…
Пускай же под баньяном и оливой
не пляшут самбу на гнилых костях,
а в свете отдалённой перспективы —
долги ему скостят.
Alter ego
Ретроспекция
«Привет, прекрасная.
Под вечер, под ветра свист,
когда пустые парки мечут последний лист,
и осень тянет к паритету с листом пустым —
оставим склонность к пиетету, мы здесь «на ты».
Пусть и нечаянным манером – мы чья-то весть.
Мы тут слегка миссионеры всего, что есть,
и, разумеется, готовы признать родство.
А пишем разно: ты – и новый читатель твой.
…Из ряда книг – твоя не хочет стоять в ряду —
её уводит ломкий почерк, любви недуг.
Но неуместны комплименты. Сказать точней —
тебе не нужно сладкой ренты с того, что в ней.
Глоток тоски – и счастья кроха. Свобода рифм —
и смятый всхлипом или вдохом размер и ритм.
Развоплощённое «сегодня», бытийный пат…
они бездомны и свободны – стихи без дат.
Они плывут рекой тумана, и странны тем,
что так мучительно желанны для вечных тем.
Крылатым семечком печали, строфой Басё
они летят, не замечая, что знают всё.
И если день бредёт на плаху с мешком улик —
ты можешь вызволить из праха надежды блик,
подозревать в дегтярной бочке следы её —
и ставить праведные точки над всеми «ё»…
Когда душа – в ушке игольном швеи слепой,
и даже от улыбки больно – одной строкой,
какой вовек не будет сноса – судьбу кроя,
ты ставишь вечный знак вопроса над всеми «я»…
…Самонадеянный невольник своих тирад,
так он писал, вполне довольный игрой пера…
И всё вместилось, кроме света ночных зарниц,
который шёл из книг поэта, со всех страниц.
Всё так и было, кроме чуда пяти хлебов,
когда от них, к добру ли, худу – взойдёт любовь.
Когда водой и солнцем Крыма – январским днём
она нахлынет нестерпимо в страде о нём.
Когда умолкнет на перроне любой глагол.
Когда он голову уронит в её подол…
Он знать не ведал и не чуял, разумник тот,
какая тихая пичуга гнездо плетёт.
И, погружённый в процедуру, в стихов гламур —
так он писал, несчастный дурень, сто лет тому.
Ночь и утро
…и первое спряженье тел.
Жестоким шквалом плоть полощет.
Сердца пока ещё на ощупь, их стук свиреп и оголтел.
Их плотный яростный огонь переплавляет меч в орало
в чудесном тигле.
Ночь начала…
Ладонь оправлена в ладонь
и сквозь клубящийся эфир, во тьме от края и до края
зрачками пальцев озирает и открывает встречный мир,
который срочно захотел родиться в новом варианте,
к другой вселенной толерантен
в невыразимой наготе.
Раскрыта бездна. Звёзд буран.
В клепсидре шторма парной тенью,
сплочённой полем тяготенья,
несёт, как лист, катамаран.
