Триады - Михаил Абрамович Дынкин
Ну, бегают с оружием мужчины,
так у мужчин имеется причина –
они в пейнтбол играют, старина.
В Багдаде лето. В моду входит красный.
Залёг на крыше загорелый Карлсон,
любуется в оптический прицел
красотами, рукой багдадцам машет.
Багдадцы улыбаются и пляшут.
А в полуразвалившемся дворце
пришелец затаился шестилапый.
Там давеча прожёг паяльной лампой
во времени-пространстве Аладдин
дыру настолько чёрную, что опа,
Багдад тю-тю, за окнами – Европа;
надень противогаз и выходи.
Изумрудный город
Изумрудный город-2
Забор, развёрнутый гармошкой.
Соседский дворик. Морда кошки
в мясистых триффидах кустов…
Похмельный эллин из Канзаса,
скажи, как ты здесь оказался,
как из разрозненных кусков
слепил правдивую легенду,
сменил профессию и гендер
и превратился в жевуна?
Тотошка умер от гангрены,
но заливается Гингема,
твоя гражданская жена
дни напролёт сварливым лаем.
А ведь была прекрасней лани –
как ты по этой суке сох!
И вот сидишь – брюшко, бородка;
она швыряет сковородку,
ты прячешь голову в песок.
Потом уносишься в машине
с зашедшим корешем Страшилой.
Потом, ввалившись в бар «Сезам»,
вы пьёте огненную воду
и превращаетесь по ходу
в двух некрылатых обезьян.
Хозяйка бара Марта Гудвин
слетала в Город Изумрудный,
преобразилась прямо, вон
как загорела… Тянет гарью.
И дровосек Железный Гарри
глядит на Марту светским львом.
* * *
Орки идут в атаку стальною цепью.
Гоблины наступают железным клином.
Карлик украл кораллы у Клары Цеткин,
спасся от коминтерновцев у кикимор;
весь посинел, распух, наглотался дряни
да заложил кораллы в ломбард Кощея.
Выпили хоббиты, Гэндальфу в морду дали,
а протрезвев, побежали просить прощенья.
Ладно, неси нам, Бильбо, пирог с корицей.
Сам не пойму, что это я волнуюсь…
Заночевал Иванушка у сестрицы,
утром проснулся – рядом лежит Анубис.
Прячет глаза, мнётся, башка шакалья,
тянет слона за хвост, а кота за хобот.
Шёл, говорит, из Мордора в Зазеркалье
да и попал в ваш Изумрудный город.
* * *
Джинны спалили всех дуболомов Урфина.
Выволокли из дворца ящики с изумрудами.
Жёлтый туман рассеялся. Брезжит утро и
некому вызволять самозванца Гудвина.
Переоделся в старой служанки платье он
и был таков. Джинны созвали жителей.
Всё, говорят, кончилась автократия.
Славьте же, идиоты, освободителей.
Перелицуем смрадные ваши капища
в небо пронзающие мечети мы.
А в Преисподней Шайтан потирает лапищи;
всем, кто в него поверит, сулит бессмертие.
Что же ты плачешь? Топай в кроватку, девочка,
маленькая марранка, еврейка, дурочка.
Элли в своём Канзасе получит весточку,
вызовет бурю и прилетит на выручку.
Метаморфозы
Один, в пустой квартире, включишь телик,
сидишь и тупо смотришь всё подряд:
как лопаются пузыри истерик,
как хлопаются в обморок, горят
на производстве, произносят речи,
танцуют на коньках и без коньков.
А ты сидишь и коротаешь вечер,
покуда самолёты мотыльков
под солнцем лампы мечутся. Им страшно
и весело, а может, всё равно.
Тому, большому, явно сносит башню
сухое светоносное вино.
А эти двое экономят силы,
но вот столкнулись, вспыхнули, сплелись…
Да ты и сам, больной и некрасивый,
поднялся вверх и в воздухе повис.
Висишь и ничего не понимаешь,
одновременно мёртвый и живой;
когда летишь, на правое хромаешь -
оно помято и обожжено.
Что там за тип у телика уселся,
опутал стул системой корневой?
В мучнистом теле крохотное сердце
стучит-не достучится до него.
* * *
Сначала лошадь яблоней была,
зимою мёрзла, а весной цвела -
вся в белом, настоящая невеста,
но как-то летом вышла из контекста
и в лошадиный город забрела.
Нашла по объявлению квартиру.
Сошлась потом с орловским рысаком -
самовлюблённым муторным кретином,
к соседке сверху бегавшим тайком.
Потом развод. Потом – работа в цирке;
пятнадцать нестерпимо долгих лет
учила змееглазых афросцинков
держать в передних лапах арбалет.
Из кухни тянет сеном подгоревшим.
Пенсионерка в зеркало глядит,
напудренная, с мордой постаревшей,
претенциозной брошью на груди.
Ночь в мотыльковом облаке витает.
Летит в окошко пьяная пыльца;
там дерево, покрытое цветами,
хвостом от мух отмахивается.
* * *
Пляшут блики в речном рукаве.
Спит баркас на залатанном брюхе.
И поют у тебя в голове
тараканы о скорой разлуке;
пьют и курят, и плачут навзрыд,
о столешницу гасят окурки.
«Грустно, парни, – один говорит, -
на вселенской неприбранной кухне».
«Грустно», – прочие вторят, но вот
замолкают они наконец-то:
этот хлебную крошку жуёт,
тот с орехом сливается грецким.
Волны луч покрасневший дробят.
Сел в баркас человек или киборг,
беспредельным сиротством объят,
тараканом последним покинут.
Остаётся смотреть на суда,
в дальний рейс уходящие снова;
ждать, когда потемнеет вода
в голове существа неземного.
Ёрш
В подводном городе, на Синей улице
воскресший вроде бы стоит, целуется
мужик-утопленник с русалкой пышною.
Флиртуешь только ты, а замуж вышла бы?
Русалка фыркает, плывёт есть пряники.
Гуляют рыбки там: ерши, пескарики.
На Синей улице всех тварей поровну.
Дома сутулятся по обе стороны.
Окошки тусклые, зато глубокие,
в них щуки узкие, сомы широкие.
Под лунной лампочкой блестит излучина.
Сидит на лавочке налим задумчивый.
Сазаны-спорщики буянят, выпивши.
Бельё полощется, попробуй высуши.
* * *
Ходит по небу рыба, фигасе!
Облаков накрывает поляну.
Озаряется светом и гаснет,
попадая в воздушную яму.
Выбирается ямы воздушной -
видишь сам, обошлась без предлога.
Этой рыбе на небе не скушно.
В этой рыбе всего понемногу.
В ней Антихрист соседствует с Буддой,
милосердие с жаждой убийства.
А глаза её – два изумруда,
ювелиром посаженных близко.
Месяц рыбе фонариком светит.
Разливается море из бронзы.
Рыболовы расставили сети.
Эй, кричат они, прыгай, не бойся!
Ёрш
Ляжет рыба на песок загорать,
а когда её совсем разморит,
станет рыба засыпать, умирать,
с рыбьим богом о душе говорить.
Подтверди, мол, что бессмертна душа.
Где ты плаваешь? Ау, отзовись!
Не зажарят ли приматы ерша
на том свете, коли ёрш – атеист?
Рыбий бог сидит на троне, молчит;
то кальмар он, то чудовищный сом.
Рыбы-молоты и рыбы-мечи
стерегут его эпический сон –
не протиснешься, а если б и смог,
он с тобою говорить бы не стал.
Что он может, этот твой рыбий бог?
Посмотри, как он измучен и стар.
Ах ты, ёршик, водяная душа,
рай засыпан раскалённым песком.
Дожидается тебя, малыша,
сковородка в преисподней людской.
Соловей
Соловей прочищает горло, зовёт подругу.
Налетает восточный ветер, холодный ветер.
Одуванчики поднимают такую вьюгу,
