Триады - Михаил Абрамович Дынкин
Оба света спешат наполниться птичьим зовом.
Соловьиха блуждает между, сбиваясь с курса.
Небеса под ней яшмовы, бирюзовы.
А над брачным ложем – чёрная тень Прокруста.
Соловей свистит (денег не будет, значит).
Соловей кричит: «Где же ты, соловьиха?»
И слепит его солнечный юркий зайчик.
И трубит вдали облачная слониха.
* * *
Дождь идёт на своих, чтоб чужие боялись.
И глаза соловьих наполняются светом.
Соловьи же грустят, виски с содовой в баре
поправляют здоровье и плачут при этом
над истлевшим письмом в невесомом конверте
(соловьи собирают конверты и марки).
И садятся на голову бабочки смерти
одному, а другому мерещатся маки -
просто красные маки, бредущие лугом;
третий клюв раскрывает, но петь он не в силах…
Дождь кивает сквозь сон соловьиным подругам,
поначалу он сер, но становится синим.
* * *
Соловей считает, что время его пришло;
завещает жене гнездо, а любовнице – небо песен.
Скоро выйдет лето на перекур большой,
и уже ползёт по жёлтым деревьям плесень
то на этой, то на другой стороне Земли
(соловей в обеих – потусторонний).
И тумана щупальца оплели
чёрный смерч вороний.
Огоньки, загробные Соловки…
Не скучай, родимый,
облетая звёздные островки
в новом мире дивном.
Волк
Как ходили волки стенка на стенку, били
смертным боем одни других, а другие третьих.
И не то чтоб волки войны свои любили,
просто так хотелось о Родине порадеть им,
прямо так хотелось – попробуй остановись тут,
избеги соблазна мёртвою хваткой в горло
оппоненту впиться. Это тебе не диспут;
жги сердца напалмом, а не глаголом!
Есть ли кто живой? С поднятыми руками
выходи! Да, кажется, нет живых-то.
В голове у Родины – дыры и тараканы.
А в ногах у Родины – все твои сослуживцы.
* * *
У волка разыгрался аппетит.
Он прыгает на серну и летит,
несётся над землёй торпедой серой.
Теперь ему и дела нет до серны.
Теперь под волком озеро блестит.
Мерцают деревушки-светляки,
и змейка малахитовой реки
среди холмов игрушечных петляет.
Волк лапами молотит, словно он
свалился в воду. И со всех сторон
мошка созвездий вспыхивает, тает.
Сперва полёт похож на черновик.
Волк пробивает толщу кучевых,
курчавым обволакиваясь дымом.
Потом обходит, будто бы на шоу,
на скорости по-прежнему большой
эфиром наполняемые дыры.
В одной из них Земля лежит пластом,
покуда чайка Джонни Ливингстон
выводит волка на орбиту Марса.
Забыв о страхе, замедляя ход,
волк над планетой красною плывёт
во сне невероятном и прекрасном.
Оборотень
1
А как вышел я из дому во сне,
вижу – девка на качелях, красна;
чуть помялся да и сел рядом с ней,
присмотрелся: вместо девки – лиса.
Ну и ладно, эка невидаль, ну,
сон такой… У самого между тем
вырос хвост и тянет выть на луну,
рвать ходячую еду в темноте.
Село солнце. Я покинул село –
не пристало волку жить с шимпанзе…
Просыпаюсь рядом с девкой сенной.
Стала девка в полный рост, не глазей,
говорит. А на предплечье укус,
а костлявая спина в бересте,
а на маленькой груди – Иисус
вверх ногами на латунном кресте.
Зарываюсь я в подушку лицом,
окунаюсь во вчерашний кошмар:
как отужинал паршивой овцой,
выл потом на окровавленный шар;
под берёзой девку рыжую мял,
запускал под юбку когти-шипы…
То-то псы мои глядят сквозь меня,
кошка спину выгибает, шипит.
2
Толкались облака, белым-белы,
шли на восток, потом ползли на запад.
Подводный волк всплывал из глубины
навстречу сухопутному собрату.
Один пил воду, а другой смотрел.
Качались маки красными флажками.
Феб наводил на волка самострел
и приближался мелкими шажками,
надеясь поразить наверняка
животное отравленным лучом, но
туман сгустился, дрогнула рука,
а небо стало ледяным и чёрным…
Я помню, как мой брат пошёл ко дну,
как я метался под дождём и снегом,
как выл на ненавистную луну,
дрожал и становился человеком.
Чудаки
Полководец
Человека ломаная линия
оживляет выцветший диван.
Человек читает Тита Ливия,
отложив насущные дела.
На свирепой лошади проносится,
раздаёт удары на лету.
У него очки на переносице,
сигарета мятая во рту;
семеро по лавкам, ядовитая
толстая супруга или две…
Торжествует в самой гуще битвы он,
Сципионом смотрится в седле.
Джедай
Они кричали: «Ботаник, фрик! –
и чтобы добить. – Жиртрест!»
А он открыл седьмой материк
и первым закончил квест.
Ему плевать, что вздыхает мать,
что отчим рычит: «Достал!»
Он научился во сне летать
и как-то влетел в портал;
промчался молнией вдоль стены,
ударился головой
и вышел с той его стороны
джедаем из Звёздных Войн.
Огни
«Мы выходим к реке, наблюдаем огни», –
начинаешь вертеть в голове ты.
И старушки глядят тебе в спину, они
полагают, что парень с приветом.
Парень курит, бормочет. Ему пятьдесят.
Он в неважной физической форме.
Два бессрочных кредита на парне висят,
донимают гудки в телефоне.
Паровозы страдальца стоят в тупике
и в глубоком пике самолёты…
Нет, сдались человеку «огни на реке».
Да не смейтесь же вы, идиоты!
Герои
Агамемнон вернулся домой, уничтожив сто тысяч галлов.
Зовёт к себе Пенелопу, являются женихи,
читают ему стихи о демонах и валгаллах,
о том, как сияют скалы, о тех, кого душат мхи.
Агамемнон сидит, скучает, подбородок подпёр ладонью.
Вспоминает иное время, переход через Альпы, свет
над полями, заросшими белладонной…
Зря обвитый аспидами аскет,
сменив женихов, левитирует в тронном зале -
Агамемнон спит и видит во сне свиней:
это его гвардейцы пьют самогон в казарме,
цвет регулярной армии, самые звери в ней.
Алый шар, озарив дворец, катится над палестрой.
Ещё один сон – и хорош, пожалуй.
Приближается Пенелопа (а кажется – Клитемнестра),
ударяет спящего в грудь кинжалом.
* * *
когда нас запустили в лабиринт
я сразу понял: ничего не нужно
сядь у стены, предайся созерцанью
пускай другие ищут Минотавра
зачем искать? чудовище внутри
подопытного – это очевидно
– Тесей! Тесей!
– идите без меня
а дальше только вздохи, всхлипы, стоны
грызня за нары, вспышки красных ламп
разряды тока у пустых кормушек
и снова всхлипы: пощади нас, Зевс!
тем временем чудовище во мне
росло и чёткий контур обретало
рогатою вращало головой
копытом било и ревело: слушай
подопытный, что я тебе скажу!
хорош сидеть, иди по коридору
всё время поворачивай направо
покуда не опишешь полный круг
и знаешь что? не
