Триады - Михаил Абрамович Дынкин
сама на мяч похожа баскетбольный.
Мать держит эту голову в руках,
и туфли на высоких каблуках
её приподнимают над любовью
и памятью, над кухонным столом.
И стан её становится стволом.
И, на ветру покачиваясь, ветки
цветами покрываются – весна…
Остаток ночи он лежит без сна.
В его ладони две черничных метки.
* * *
Он входит в комы комнату пустую,
садится в позу лотоса и видит,
как существа из голубого студня
вращаются по скошенной орбите;
как биополем катятся фаланги
воителей в кольчугах разноцветных,
и маленький кровососущий ангел,
вцепившись в космы северного ветра,
летит над ними…
По прозрачным трубкам
струится патентованная сома.
Он видит, как заламывают руки
гомункулусы в спиртовом растворе…
И вдруг – весна. Расшатанная парта.
Каких-то две недели до каникул.
Мать говорит, учился из-под палки.
Мать говорит, что так и не привыкла.
Она проходит призраком сутулым,
смущая сына профилем полёвки.
И попадает в комнату пустую.
И видит только пятна от шпаклёвки.
Река
Река
Помню только: луга, луга;
борщевик, иван-чай, крапива.
Изолентою берега
по старинке река скрепила.
Ностальгия? Какое там!
Сон предутренний с носом мокрым
по пятам за мной, по пятам,
светло-рыжий, золотомордый.
Птица в роще поёт, она
попадает в такие ноты –
не опишешь словами. На
велик сядешь, очнёшься, вот и
отплывает старик-паром,
покидает пустую пристань…
Помню, пили с друзьями ром,
отвратительный ром кубинский.
То ли клоуны, то ли львы
молодые, как не сейчас, но
получили дипломы и
разлетелись, не попрощавшись.
За окошком огни горят.
Псы соседские спать мешают.
Да и сны мои – чистый яд.
Выключатель впотьмах нашарю –
странно действует антидот,
в прошлом веке ещё просрочен:
упирается рыжий кот,
возвращаться к реке не хочет.
* * *
Лес бредёт сквозь комнату тумана;
постоялец машет деревам,
но не поднимается с дивана,
пропотев под горкой одеял.
Спит, не спит он, валится в валежник
собственного бреда. И над ним
пролетают птица-пересмешник
и дежурный ангел-аноним.
Тень сиделки лоб страдальцу вытрет,
всё равно горит он и горит.
Постоялец, что ты там увидел?
Ничего такого, говорит:
из болота лезущих кикимор,
цокотуху в тёмном янтаре,
тополей оранжевые клинья,
клёнов золотистое каре;
а ещё – разбойников и пьяниц,
кисточку у чёрта на хвосте,
говорит усталый постоялец,
так и не покинувший постель.
Кто же это ползает в пижаме,
собирает камни на душе,
словно в двойника переезжает,
волком в лес смотрящего уже?
Дознание
Сады сходились клином к водокачке.
Выгуливала барышню собачка,
похожая на мопса, но не мопс.
Расшаркивались тени, расступались…
Мы выспались, хотя не просыпались;
смотрели, как течёт по небу морс
заката, как ползёт нескорый поезд,
как горизонту кланяется в пояс
отсутствие достойных перспектив.
А в допотопном головном вагоне
допрашивал свидетелей Еговы
Мегрэ изображавший детектив.
«Мегрэ изображавший», то есть грузный,
пальто из драпа, взгляд усталый, грустный.
Что космос, что рабочий кабинет –
всё человеку с трубкою едино…
«Да нет же, нет, – «свидетели» твердили, –
не видели. Ну разве только свет
неверный, да и тот пугливей мыши,
в глазах у умирающего Ницше…
Простите, что не можем вам помочь».
А в окнах лес показывали даром.
И шли по коридорам санитары,
и им на пятки наступала ночь.
Сад
Адам
Он мечется меж Евой и Лилит,
идёт к одной, а там сидит другая;
они хохочут, рухнув на постель.
Лилит то остывает, то горит.
В любовной битве с ней изнемогая,
он будто бы несётся сквозь метель
из невесомых красных мотыльков,
а стоит заземлиться, и приехал –
входною дверью хлопнет: «Извини,
заказчик, понимаешь, бестолков,
а шеф не в духе. В общем, не до смеха».
Который год так и живут они…
Разрежет Ева плод запретный на
две половинки: «Помнишь?»
«Очень смутно.
Цветущий сад. В траве – речистый змей…»
«И всё?»
«И всё. Да ты никак пьяна?»
Она уходит в комнату, и утро
лучом шипящим следует за ней.
Ночной сад
Когда деревья были не большими,
не маленькими, с лицами на ветках?
Мы спорили, но так и не решили
и выехали в сад на табуретках.
Кричала неопознанная птица.
Тонула ночь в метели лепестковой.
Легла под сливу кошка окотиться,
и акушерка вместе с участковым
над ней склонялись с видимым участьем.
Поскрипывали старые качели;
минутой раньше свет на них качался,
но спрыгнув, сплыл по чёрному теченью.
Мы реплики роняли вне контекста,
и что-то в них змеиное сквозило.
А тьма лепила бабочек из теста
и на фонарь швыряла что есть силы.
Фонарь то выключался, то включался,
за ним гонялся полтергейст-дворецкий.
Но вот поймал, стоит и дышит часто.
И кошка окотилась наконец-то.
* * *
Мафусаил заходит в детский сад,
прозрачные глаза его слезятся.
Он на качелях курит самосад,
глядит на нарисованного зайца,
бегущего по тусклым кирпичам
за толстым медвежонком апатичным.
Сейчас бы полстакана первача
и он бы разобрался, что первично -
материя или бессмертный дух.
Мафусаил сквозь тополиный пух
хромает к цилиндрической ракете –
она висит в двух метрах от земли
гибридом первоптицы и змеи,
подрагивая в инфракрасном свете.
Теремок
Теремок, не высок и не низок,
ковыляет на курьих ногах.
На веранде – ликантроп и призрак,
а на кухне над жареным рисом
медитирует кот в сапогах.
Мышь и крыса дерутся в чулане
за зелёный просроченный сыр.
Пентюх Петя курить начинает -
три затяжки и, бросив чинарик,
пьёт из чайника чёрный чифир.
Ах ты, Петя, малиновый гребень,
скоро съест тебя, Петя, лиса.
Столько звёзд этой ночью на небе -
то-то в комнатах светится мебель,
и горят за окошком леса.
Теремочек ветшающий нищий,
за плечами – сума да тюрьма,
спорит с Богом, пристанище ищет.
И хохочут над ним теремещи.
И свистят ему вслед терема.
* * *
Тук-тук-тук, кто живёт в теремке,
держит руку на ржавом замке,
весь дрожит, покрывается потом?
Кто с другой стороны, тук-тук-тук,
в дверь стучится без помощи рук,
как вообще он проник за ворота?
В небе чахлая ходит луна.
Подступает к стене белена.
В огородике тени роятся.
– Кем бы ни был ты, дверь отвори!
Не топтаться же мне до зари
на пороге.
– Извольте убраться!
Тук-тук-тук, ты чужак или свой,
человек или хищник лесной,
тот внутри или этот снаружи -
наблюдателю разницы нет,
он наводит курсор на объект,
дополнительный ключ обнаружив.
Видит
