Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков
Эта мысль уже не раз приходила к нему в голову. Ну и пусть знают, но они же не знают, что он иногда «срывался»… Нет, нет, ведь они так редко это делали с Татьяной. Да и зачем, он до сих пор этому не мог найти ответа. Скорее всего, ради чувств, но не любви, а потому что он жалел эту женщину, так долго живущую без мужчины. А может, это ему так кажется? А может, из-за любви, только какой-то необычной, колдовской, которая связывала их какими-то невидимыми узами даже сейчас, когда он и Татьяна уже стали несколько располневшими.
А вот Зинка так и осталась красавицей. Видно, на роду у нее написано – быть величавой и в то же время легкой на подъем, как вихрь, вытаскивающей из «скучной» работы Михаила в леса за грибами, на рыбалки в стужу. И глаз от нее отвести нельзя, такой тонкой красотой обладает его Зинаида. Глаза быстрые, каштановые и узкие, взгляд цепкий, лоб неширокий, а губы всегда красные, словно соком моркови выкрашены. Взглянешь на нее, и что-то у тебя внутри начинает подниматься, кружить голову, и ты, уже ничего не понимая, бежишь к ней, спотыкаясь о невидимые препятствия, торопясь овладеть ею.
Да, Танюшка по сравнению с ней, как и Инга, – это всего лишь давняя память, которая легко забывается, и, когда нужно, возвращаешься к ней, только с трудом, вспоминая о совести. Эх…
– Мишенька, – прошептала Татьяна, – не оставляй меня.
Филиппов, упершись на локти, приподнялся и внимательно посмотрел на Татьяну.
– Да вроде если у Родьки с Кристинкой все получится, то породнимся…
– Да, да, – согласилась Татьяна и выпила из рюмки остававшееся бренди. – Фу-у-у! – громко вздохнула она. – Мишенька, ой, какая я была дура. А тогда мы, наверное, все были воспитаны так, – приблизив к себе рюмку и смотря через нее, то ли с собой, то ли с гостем начала говорить Татьяна. – Наверное, в свих мать или в бабушку пошла. Но я старше тебя, понимаешь? Да, да. А сейчас так хочется сильного, доброго человека, который укрыл бы тебя от всех невзгод своим крылышком. Даже пил бы и бил бы, все равно бы его любила… – И посмотрела на Михаила. – И почему у нас не слушают Жириновского? Я бы стала твоей второй или третьей женой. Возьми, а?
– Я тоже воспитан, как и ты. А Зинка – это мое все. Ведь она тогда единственная наплевала на все сплетни обо мне и согласилась стать моей женой.
– А я боялась этих сплетен, вот и оставалась для тебя каменной, а домой приходила, все ночи плакала, но никак не могла заставить себя сказать тебе «да», словно кто-то изнутри язык мой замораживал. Думала, что это Сережа.
Михаил слез с дивана и хотел было взять рубашку, но рука Таня отбросила ее в угол:
– Дай я хоть насмотрюсь на тебя, – прильнула она к нему.
– Танюша. – Михаил попытался усадить женщину в кресло, но не получилось, она не поддалась, а все сильнее и сильнее, обнимая, сдавливала его шею руками. – Танечка…
– Я так не хочу с тобой родниться! Ведь тогда я тебя потеряю навсегда. – И стала целовать Михаила в щеки, в нос, в губы… – А Колька вообще меня бесит – влюбился в старуху.
– Дети, – нашелся что сказать Михаил.
– И ты знаешь, кто она? Мэра невестка.
– Воробьева? – спросил Михаил.
– Да, да. Еще три года назад, когда он со своими дружками праздновал в ее ресторане День студента. Не знаю, как это вышло у них, но она к нему ездит в Екатеринбург, снимает ему квартиру и живет с ним, представляешь?
– Это Инга Воробьева?
– Вот так. Бабе уже далеко за сорок, а в пацаненка влюбилась и мучает его. Замужняя!
– Да уж. – Михаил сразмаху сел в кресло. – Вот это дела.
– А вчера звонит и говорит мне, что она была в Екатеринбурге, и он, знаешь, где с ней встретился? В ломбарде. Кто-то из наших попросил его узнать, где в Екатеринбурге можно кольцо золотое сдать с цепочкой и там еще что-то. Колька пришел в соседний ломбард, а там Инга стоит, сдала что-то большое такое, и полицейский ее сопровождал из ломбарда до банка. Кольку не заметила, а когда продавец начал укладывать ее драгоценность, то он так и не успел рассмотреть, что это такое. Вроде что-то похожее на статую, похожую на старика, как памятник у Хатыни. Ну, старик стоит и на руках держит погибшего ребенка. Вот. И когда этот ломбардист, или как там его называют, начал говорить по телефону с кем-то, то он сказал, что эта фигура больше килограмма золота и она бесценна.
– Так Коля после этого больше и не видел Ингу? Может, обознался? Она вчера или позавчера была награждена в Ханты-Мансийске за «Лучший товар Югры». Это ежегодный конкурс…
– Ты тоже в нее влюблен? Что-то такое о вас с ней от кого-то слышала, – сморщив лицо, посмотрела на Михаила Татьяна.
– Да нет, Танечка, мы с ее мужем дружим с детства. Вот и все.
– А-а-а. – Оттолкнув от себя на середину стола блюдце с нарезанными лимонами, Татьяна взяла бутылку с бренди и сделала из нее несколько глотков. – Как вы мне все надоели! Уходи, и больше чтобы тебя здесь не было! Уходи!
Михаил, натянув на себя рубашку, джинсы, прошел в коридор. Татьяна осталась в комнате…
«Так лучше», – подумал про себя он, тихонечко прикрывая за собой дверь. На часах было всего полдвенадцатого ночи.
На лестничном проеме ниже ему преградил дорогу Игорь Емишев.
– О-о-о, какие люди! – воскликнул он громко на весь подъезд. – Неужели ко мне заходил? Это правильно! – И, с силой взяв под руку Михаила, стал его подталкивать на пятый этаж. – А я только что жену с пацанятами отправил в отпуск, так что теперь похолостякую.
– Игорь, – попытался что-то сказать Михаил не вовремя попавшемуся на дороге однокласснику, но тот его и не слушал, а продолжал толкать вперед…
– А что, хоть мне и сорок пять, а я все тот же пацан! Помнишь, как мы сразу после школьного бала напились вина какого-то и давай выделываться? Ха! Так что тебя ко мне занесло? А-а, статья, которую тебе передали из Белоярского. Есть у меня такая, есть. Мэр сказал, чтобы я тебе ее занес, а у меня все из головы тут же вылетело. Извини, дорогой. Семью же провожал в отпуск, сам понимаешь. А там-то Машке то того, то этого
