Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов
— То есть, вы отказываетесь? — спросил чиновник и привскочил с табурета.
— Решительно отказываюсь.
— Гм… Я знаю причины, — проговорил, усмехаясь, барон. — Кажется, вы изволите состоять в очень близких личных отношениях с этим хунхузом?
— Нет, не состою. Вы не знаете причин, барон фон-Кройф, — отчётливо выговаривая слова, ответил Погожев. — Но если угодно, я скажу вам причины.
Во-первых, в вашей бумаге чересчур туманно и обще сказано, что вам надлежит оказывать содействие. У меня же есть только что полученное от ближайшего начальства предписание, которое даёт точные и недвусмысленные инструкции относительно моих сношений с Лин-Чи. Мне вменено в обязанность помогать ему, жить в мире и действовать, как полагается доброму союзнику.
Во-вторых, операция, вами придуманная, очень опасна. У Лин-Чи прекрасно организованное войско, которое может начисто уничтожить мою сотню. Согласитесь, что на подобную авантюру я не могу идти без ясно формулированного приказа.
А далее, если вам угодно откровенности — извольте. Мне, как строевому кавалерийскому офицеру, не по духу ваш план. Это, в случае успеха, не битва и не победа, а изменническая засада. В неё Лин-Чи попадётся не потому, что я и моя сотня храбры, а потому, что мы оказались бы слишком подлы. Мы выиграли бы ставку на доверии хунхуза к честности русского офицера, оказавшегося бесчестным. Вот в силу чего я отказываюсь исполнить ваше требование, барон фон-Кройф.
Пока Погожев отчитывал дипломата, тот сидел с застывшим лицом. Андрей Яковлевич отлично понимал, что наживает себе неприятного и, может быть, опасного врага в этом бароне, но решил идти до конца.
— Так-с, — проговорил чиновник, помолчав. — Что ж, каждая точка зрения хороша, если она достаточно обоснована. Будь я на вашем месте, я, конечно, поступил бы так же.
По выражению его лица нельзя было догадаться, что отповедь Погожева обозлила его и обескуражила.
— Если я и моя сотня смогли бы оказать вам содействие каким-либо иным способом, то я сочту за удовольствие, — добавил штабс-ротмистр.
— О, нет! К чему же. Вот разве дадите мне проводника, чтобы указал дорогу на Ялу, к вашему начальнику.
— С удовольствием.
Чиновник остался у пограничников обедать; его угощали коньяком, даже шампанским, добытым у маркитанта-китайца. Уезжая, барон шутил, ещё и ещё хохотал над историей с даотаем и крепко жал офицерам руки. Но Погожева всё это не обмануло.
— Наделает он мне пакостей! — думал штабс-ротмистр, глядя вслед непрошенному гостю. — А интересно всё-таки знать — каким образом нашли американку Тринклер? Не Пиргель ли выдал, желая получить, наконец, не дающиеся ему пять тысяч?
И как только мысль перескочила на молодую женщину, то Андрея Яковлевича с неудержимой силой повлекло в котловину Лин-Чи. Он осматривал лошадей, давал подчинённым различные хозяйственные указания, подробно знакомился с местом новой стоянки, перевязывал с помощью фельдшера рану — а размышлял вовсе не о том, и хотелось ему совсем не этой пустой, неинтересной возни.
Когда от деревьев легли длинные тени, Погожев пошёл в рощицу на вершину холма, оттуда стал смотреть вниз, на серые стены хунхузского лагеря. Три дороги, ведущие с разных сторон в котловину, были оживлены. То группами, то в одиночку двигались конные и пешие. Если бы штабс-ротмистр не был рассеян и поглощён своими думами, то, конечно, он понял бы, что это оживление не спроста и что вместе с вестями надвигаются какие-то новости.
XVII
Сдвижная покатость крыши с западной стороны была убрана, образуя род балкона. В качалке сидела молодая женщина, на парапете, устланном коврами, прилёг Лин-Чи. Чай, по-китайски заваренный прямо в чашках, стыл на треножных миниатюрных столиках. Стыл и курился дурманящим сильным запахом зелёных чайных листьев.
Заходило солнце, и над огромным местом, занятым старыми, причудливыми крышами китайских построек, нависла сторожная тишина. Было похоже, словно бы это не лагерь хунхузов, а монастырь, и все обитатели его молятся перед кончиной дня — торжественно и безмолвно.
По-видимому, продолжая начатое раньше, Лин-Чи негромко говорил:
— Да, я был уверен, что из этого ничего не выйдет. Пылкие головы на то и созданы пылкими, чтобы до времени терять их. А заря далеко…
Он замолчал и задумался. Женщина медленно покачивалась, вряд ли слыша слов атамана. У неё была наружность из тех, которые надолго остаются в памяти даже после мимолётной встречи. В частности, ничего особенного и ни одной черты лица строго правильной. Но в общем — характерный профиль, резко намеченный, словно бы всегда неподатливый, всегда готовый дать отпор. И, как это постоянно бывает в женских лицах, останавливающих на себе внимание, впечатление красоты создавали глаза — большие синие глаза.
Пусть у женщины будут идеально правильны все черты, пусть будет лучезарный цвет лица, но если глаза недостаточно велики, если они не выразительны, если ими, как сиянием души, не озарена вся фигура женщины — её не назовут красивой. И наоборот: черты, созданные Богом кое-как, плохо подобранные, будто выхваченные наспех из разных рас и разных стилей, черты с явными изъянами, но освещённые красивыми глазами, производят неотразимое впечатление. Княжна Марья Волконская, так изумительно созданная Львом Толстым, могла казаться красавицей, имея старое, почти уродливое лицо, в пятнах, с дряблой кожей, в веснушках. Женщина, сидевшая на балконе, была отнюдь не урод, а огромные, синие, тревожные глаза делали её красавицей.
Лин-Чи задумчиво говорил:
— Конечно, я не пойду на поклон в Порт-Артур. Что я лишусь дружбы русских — конечно, плохо. Но если бы мне предложили на выбор: вернуть жизнь Ланжентуну или потерять покровительство Порт‑Артура — я, конечно, выбрал бы Ланжентуна. Таких помощников ничем не заменишь… Ты, Клара, кажется, меня не слушаешь?
Встряхнувши зябко плечами, она ответила:
— Нет, я слышала, только думала о другом… Ты говоришь о Ланжентуне.
— Да, это пылкая голова. Весть о его смерти поразила всех нас.
— Тебе известны подробности?
— Нет, но их легко восстановить. Попался с моими бумагами, неосторожно обронил лишнее слово — и отрубили голову. Без суда…
— Если ты знал, что он неосторожен, не нужно было посылать его в такое опасное место, — равнодушно проговорила молодая женщина и добавила громко: — Заху! Подай горячего чаю.
Вошёл мальчик-слуга и обменял чашки.
— Но как я отомщу за Ланжентуна! — выразительно проговорил Лин‑Чи. —
