Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский
По тому взгляду, который незнакомец бросал на еду, чувствовалось, что тот не ел много дней. Лицо его представляло чуть ли не маску дикаря: заросший многодневной, хоть и жидковатой юношеской щетиной, впалые щёки и обветренные, запёкшиеся губы.
– Как тебя звать, откуда ты? – приступала к незнакомцу та, которую отец называл Тойной. – Я Тойна, значит Тоня, по-вашему, а ты кто?
Наконец до чужака дошло, что девушка интересуется его личностью.
– Я не помню, – собравшись с силами, произнёс парень.
– Как это ты не помнишь, может, ты беглый какой? Здесь и городов поблизости нет, да и посёлков – тоже. Как тебя звать?
Парень силился хоть что-нибудь вразумительное ответить, но только кивал головой, словно соглашался со всеми предположениями окружающих.
– Его поди били, шибко-шибко били, – ощупывая голову пришлого парня, предположил старик. – Его били, а он убежал.
– Тебя били? – продолжала приставать с расспросами та, которую назвали Тоней. Мать её тоже пыталась вставить что-либо от себя.
– Да вы приведите человека в божеский вид, накинулись две любопытные сороки. Человек из тайги к нам пришёл.
– С чего ты взял, что из тайги?
– А как же, одежонка у него вся рваная, в степи так не ухайдокаешься, видно, крепко за сучья цеплялся, и гнусом искусан так, что живого места на нём нет.
– Его подстричь надо, – предложила Сене, мать Тони, – и отмыть, да коросты той мазью смазать, которой мы овец лечим. Она хоть и для скотины, а полезная.
– Полезная, бесполезная, – ворчал старик. – Стригите тут без меня, а я пойду баньку подтоплю.
Когда старик вернулся за найдёнышем, тот уже был приведён в надлежащий вид.
– Однако на тебе живого места нет, – ворчал старик легонька протирая кожу молодого человека мягкой тряпочкой. – Ничего, заживёт, как на собаке, тогда мочалкой рогожной ототрём. Будешь как новый рубль.
– Кто я, где? – наконец разлепил губы молчавший до сей поры незнакомец.
– Хороший, однако, вопрос, – усмехнулся старик, – а документы твои где?
– Какие документы?
– Удостоверение личности, паспорт.
– Не знаю.
– Да ты, брат, харындас, по-нашему, себя не помнишь? Я думал, что такое только в кино бывает.
После стрижки на скорую руку и банных процедур стало ясно, что найденный у копны сена несчастный – совсем молодой человек, пожалуй, ровесник дочери Мухаса и Ксении, обихаживающих его людей.
– Ещё один прибыток, на нашу голову, – вздохнула женщина. – У овец окот, коровы с телятами блудят где ни попадя, а тут новые хлопоты.
– Не ворчи, старуха, тебе сам Господь Бог послал работника. Мне сейчас некогда его по городам развозить.
– С чего ты взял, что он городской?
– С чего, с чего, а ты одёжу его смотрела, городская одёжа и руки, только что пораненные малость, а не рабочие. Пускай пока живёт, а кто-нибудь к нам заедет по пути – и отправим куда следует.
2
Это их «отправим куда следует» затянулось надолго. Сергей, так назвали прибившегося к хутору парня, после неизвестной никому истории напрочь лишился памяти. Приютившим его людям некогда было вести следствие да и копаться во всей этой истории не было нужды.
– Ты корми его, мать, покрепче, может, и отойдёт. Да и рабочие руки сейчас нелишние, то сахман, ягнят с матками выпасать надо. Пусть Тойне помогает, а там и сенокос подойдёт. Мужская хватка – не ваши женские руки. Совместные дела крепко сдружили молодых. Бывает, Тойна заскочит в дом: «Где Сергей»? или молодой человек встретится с кем-либо из старших: «Где Тоня?» Так и ходят друг за дружкой, а тут стрижка овец подоспела. Сергей скоренько научился ножницами орудовать, всё-таки мужская сила с женской не сравнится.
По-хорошему говоря, дружить им было некогда, в степь ходить, на закаты вечерние любоваться. Природа постепенно, исподволь подгоняла их под себя. Когда сахманили, Тоня, показывая дикие травы Сергею, хитро щурилась:
– Я много трав знаю, бабушка была известная травница. Будешь отвары пить – память вернётся. Вот смотри, чабрец, или богородская трава. Он теперь уже отцветает, но им жилища обкуривали, злых духов изгоняли, а если подушку травой набить, спать будешь, как убитый.
– Да я и так на отсутствие сна не жалуюсь, только голова болит.
– Может, ещё пройдёт, ты пей травки, которые тебе мама запаривает. Здесь, по степям, тысячелистник беленькими такими цветочками цветёт, в корзиночках, а листьев у него на черешках и в самом деле тысячи, ещё подорожник целебный, для ран первое лекарство, в день затягивает. Молодой человек соглашался, вроде до него и в самом деле доходило сказанное Тойной.
За обедом, тыча вилкой в отварную картофелину, со смехом спрашивала, как по-нашему картошку зовут, и, не дождавшись ответа, говорила, а зовут её «яблах», или «чаблах», потому что на яблоко похожа, правда? Раньше у шорцев да и хакасов многие фрукты были в диковинку, а то и совсем никаких не было, оттого такие слова, как лимон, груша, виноград, тыква, так и произносятся.
– Тыква-то, наверное, была? – удивлялся Сергей.
– Ячмень был, пашеница была, так её и зовут у нас «пугдай», а толокно из жареного ячменя с молоком называли «талкан».
– Поди не очень-то вкусно? – сомневался парень.
– А это как приготовить, – смеялась Тонька и продолжала тараторить:
– Мучная каша на сметане – «потхэ», а кровяная колбаса – «хан». Ты пробовал когда-нибудь кровяную колбасу? Пальчики оближешь, а то её с гречневой кашей набивали.
Сергей сомневался, что ему пришлись бы по душе национальные блюда приютивших его хозяев, и, чтобы как-то уравновесить экзотику туземных блюд, приводил в пример изделие своего пищепрома – ливерную колбасу.
– Не пробовала? Эта колбаса больше для кошек подходит, а конфеты у вас делали?
– Конфеты? Нет, у нас вместо конфет шарики с молотой черёмухи катали, сладкие такие шарики, медовые и на масле, настоящая вкуснятина. По-нашему «нымырт хаях». Я, когда маленькою была, у бабушки попрошайничала, а бабушка строгая, если напроказничаю, то никаких конфеток из черёмухи, а чтобы я отстала, говорила, что такое вкусное блюдо обязательно на поминки подавали. Я спрашиваю: «На поминки – это когда?» – А она в ответ: «Вот помру, тогда узнаешь». Бабушку нашу «пуга» закатал.
– Кто-кто?
– «Пуга» – значит бык, был такой баловень. Его дед приучил между рогов чесать, а он от этого и сдурел, ото всех требовал, чтобы его ублажали. Бабушке некогда было этого буяна умасливать, вот он её и закатал по земле до самой смерти. Я тебя,
