Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков
– Ладно! – крикнул старший и, развернувшись к казакам, гикнув, направил своего коня от болота.
Когда казаки скрылись за вершиной, куда вела дорога, из островка, поросшего кустарником, вылез человек и направился к Михаилу и Чижу. Но их он почему-то не видел. Это был Виктор, Виктор, но Филиппов не мог ни сказать ничего, ни вскрикнуть, ни шагнуть к человеку, из-за которого он пришел сюда. И более того, он себя вообще не видел, ни своих рук, ни ног, словно превратился в какую-то воздушную материю.
Виктор, скинув с себя куртку, стал на колени и, скатав, как ковер, зеленый мох, начал выбирать из-под него землю. Что удивительно, это был песок, а не торф, видно, нанес его сюда с той самой дороги, по которой уехали казаки.
Яма увеличивалась быстро, но была неглубокой. Вытащив с ее дна оленью шкуру, Виктор постелил ее рядом с собой и начал выкладывать на нее какие-то предметы. Его спина мешала рассмотреть эти вещи, и Михаил, как ни пытался, не мог сдвинуться ни вправо, ни влево, ни привстать. И только когда Воробьев встал на ноги, удивлению не было предела. На шкуре лежали какие-то литые из железа статуэтки – лягушка, медведь, птицы, сверху бубен. Под ними – панцирь, лук, стрелы.
Виктор смотрел на часы и на небо. Оно начало темнеть, а с ним все ярче и ярче стали вырисовываться очертания луны, как огромного темно-желтого шара. На землю стали сыпаться мириады метеоров. Что-то вокруг резко качнулось, дыхание стало захватывать, и сердце забилось внутри, словно молот о наковальню. И тяжесть, влезающая в голову, раздавливала все – череп, сознание. Михаил чувствовал это отчетливо…
3
Дрожа всем телом, Михаил потянул на себя куртку, лежавшую рядом, но дрожь в ногах, как и во всем теле, не унималась. Очень хотелось спать, но не удавалось – никак не мог согреться. А как только закрывал глаза, то Володя Чиж или Витька Воробьев тянулись к нему и пытались забрать у него куртку, которой Михаил укрывался. Но он не отдавал ее, крепко схватившись за рукав и воротник, натягивал ее на себя, на самый подбородок.
– Нет, нет, Володя, ты зря его туда потащил, можно было и с бугра понаблюдать за этим небесным представлением.
Голос говорящего Михаилу был хорошо знаком, но, как назло, никак не мог вспомнить, чей он.
– Там же под низом ледяная пробка. Я же тебе говорил.
– Ну, ты же меня туда водил, когда это начиналось, представление.
– О, нашел с чем сравнивать, ты-то у нас самый закаленный, – смеется. – А что осталось из настоек?
– Кедровки немножко, иван-чая с пол-литра, мед дикий.
– Ты его еще не выкинул? Зря, им и отравиться можно.
– Так я же живой.
– Володя, с этим делом не шутят.
– Ну откуда ты знаешь, что мед с клоповника собирали пчелы, а, оладь им в крылья?
– Я не знаю, что такое клоповник, а вот с багульника – так это точно они собирали этот нектар. А он такой же ядовитый для человека, как мухомор, сам знаешь.
– Тебя, может, и тошнило, но я вчера по капельке этой настоечки в чаек добавил, и все нормально.
– И Мишке?
– Так капельку! – протяжно провыл Чиж
– Ё-кэ-лэ-мэ-нэ, Володя. Так он не только простыл, да еще и отравился этой твоей капелькой. Ё-кэ-лэ-мэ-нэ.
– Вот, оладь тебе в рыло!
Михаил с трудом слушал ссору кого-то с Чижом. С кем же Чиж говорит? А как не хотелось вылезать из теплой куртки, чтобы узнать это!
Медведь лез на дерево. Животное было огромным и сильным. Его когти впивались в кору со скрежетом, зубы громко клацали, и он уже вот-вот своей пастью схватит его за ногу и перекусит. Но Михаил никак не мог залезть выше, что-то мешало ему. Скорее всего, это ветка, упершаяся ему в плечо. Да еще и какие-то муравьи лезут по его коже, да так больно кусаются, что выть хочется.
Михаил машет руками, сбивая муравьев с себя. А к ним еще добавились и пчелы. Гудят, жужжат и жалят, жалят его в руки, в ноги, а еще и этот медведь, лезущий снизу. Михаил оттолкнулся от дерева и полетел вниз…
– Миша, Миша, просыпайся, чаю нужно тебе попить, а то сгоришь.
Перед глазами было знакомое лицо, но никак не мог понять, кто это. Борода, местами поседевшая, закрыла почти все лицо этого человека. Глаза, как глаза. Волосы кудлатые, длинные, нечесаные. Еще и улыбается.
– Миша, не узнаешь?! Это же я, Виктор Воробьев. Миша!..
– Мне холодно, – с дрожью прошептал Филиппов.
– Это тебе так кажется, просто переохладился ночью, да немножко отравился багульником.
Тяжесть в голове еще не ушла. В висках что-то стукало.
– Давай, давай, поднимайся. Миша, Миша! А ну-ка, настройся, ты же это умеешь! Давай, давай, включайся и разгоняй свою болезнь.
– Да, да. – Усевшись на нарах, Михаил с трудом поднял голову и, попытавшись улыбнуться, протянул руку Виктору:
– Привет, дружище!
Чай с блюдца (откуда только оно здесь оказалось) обжигал губы, но Михаил, не отрывая их, втягивал в себя эту горячую, сладкую и бодрящую воду. И только он заканчивался в блюдце, наполнял его заново и пил, пил, пил. К миске с супом не притронулся, как и к нарезанному салу, к луку, к дымящемуся парному птичьему мясу. Прислушивался к разговору Виктора с Володей, но в него не вступал.
– Вы меня извините, ребята, я еще полежу, – поставив блюдце на середину стола, прошептал Михаил.
– Это правильно, – поддержал его Виктор. – Печку продолжать топить?
– Не, не, хватит, уже отошел вроде, – поднял руку Михаил и, отвернувшись к стенке, накрывшись с головой курткой, сказал: – В голове такой бардак.
– Выкинь сейчас же этот мед, Володя! – громко прошептал Виктор, выходя из избы. – Отравитель ты наш.
4
Вечерняя прохлада успокаивала сердце. Сознание вернулось на место и стало спокойно работать в своем обычном ритме. А вместе с этим и в висках перестало давить, и свежесть в голове снова появилась.
Виктор с Владимиром пришли поздно. Увидев их, Михаил успокоился. Значит, ему не приснилось, что ребята собирались уходить в лес. Подвесив над костром котелок с остывшим шулюмом, пошел к дровяной кладке.
– О-о, да ты еще и дров нарубил! – улыбнулся Виктор и, обняв Михаила, сказал: – Ну, привет, дружище. Мне Володя все рассказал, что ты в отпуск собирался. Извини, не знал, но ты пойми, здесь происходят какие-то непонятные события, атмосферные это или природные явления, не знаю.
