Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
Оглядев прилавки с разложенными товарами, он вышел на улицу, направился к следующему магазину, потолкался там и, не вспомнив, что же ему велела купить Степанида, сплюнул в сердцах, зашагал к базару.
Заводская машина уже стояла в тени тополя.
– Давно ждешь? – спросил он Николу.
– Минут пять.
– Угу, так… Поехали, значит.
Никола нажал на стартер, пожужжал динамой, но машина не завелась, и он, чертыхнувшись скорее по привычке, поскольку заводил из кабины раз на десятый, выскочил с полуметровой рукояткой.
– Онисим Ефимович, – попросил уже от передка, – подкачайте газком.
– Вечно у тебя… – проворчал Челышев тоже по привычке и протянул ногу к нужной педали.
Никола крутнул два-три раза, запустил наконец мотор, прыгнул на сиденье, и они тронулись с места, свернули на пыльную дорогу боковой узенькой улочки. Строения Ново-Белицы кончались метрах в семистах за базаром – езды всего ничего, и в голове у Челышева за это время не успело проясниться, он только чувствовал, что едет не в ту сторону, делает не то, вернее, ничего не делает, не предпринимает. Но когда они пересекли железнодорожные пути и стали выезжать на сосновский шлях, он вдруг спохватился:
– Стой!
Шофер остановил машину и вопросительно взглянул на своего директора.
– Поворачивай, – приказал Челышев.
– Забыли чего в райкоме?
– Нечего там забывать. Поворачивай.
Никола, привыкший к резким переменам в челышевских решениях, безропотно развернул машину.
– А куда поедем?
– В Гомель.
– В Го-омель?
– Ты что, оглох? – взорвался Челышев. – В Гомель! Давай рули.
Он понимал недоумение шофера – машина была загружена хлебом, его ждала Маруся Палагина, ждали все в Сосновке. После обеда бабы, как обычно, соберутся у магазина…
«Невелики бары, понимаешь! К вечеру вернемся, – подумал он с неприязнью и пробудившейся вдруг злостью к тем, поджидающим свежий хлеб. – Языкастыми стали, вот пускай и почешут…»
Челышев еще не решил, куда именно в Гомель, к кому ехать, знал только, что ехать надо. И как это он так быстро поддался Кравчуку, этому выскочке? А ведь поддался, сник в последний момент. Ну нет, шалишь, секретарь, Челышев и не таким рога обламывал. Его знают и помнят заслуги – трудовые и революционные. И революционные, черт возьми! Это не красивое словцо, это его кровное и святое. Заводчане не случайно прозвали Каторжанином.
Но куда ехать, в управление? Однако оно никакого влияния на райком не окажет, да и управляющий не тот человек, чтобы осмелиться на конфликт. У того нос по ветру. А ветер нынче повернулся, дует наперекор, в лицо Челышеву, засыпая ему глаза колким песком. Нет, в управлении делать нечего, надо прямо в обком. В обком, и никуда больше. Кравчук – либерал, это ясно, с этим и ехать.
Челышев принял решение – и на душе у него полегчало. Теперь есть, по крайней мере, какая-то определенность, есть цель. Вот что главное – цель есть. А с ней все проще и яснее. Цель – это единственное, ради чего стоит действовать. Да и жить, в конечном счете.
«Жить без оправданий средств целями, – вспомнил он слова Кравчука. – Слюнтяйство! Если поминутно оглядываться на эти самые средства, то и на шаг не продвинешься в сердобольности, как в сладком тягучем меду. Нет, Кравчук, это жизнь парниковая, с канарейками на ветках, там и о средствах можно пощебетать. Вот именно, щебетать и прохаживаться, а не идти, шагать… К цели, да-да, к той же самой цели шагать, понимаешь!»
Убеждения Челышева были непреклонны, потому он и решил ехать именно в обком. Жаль только, что Петра Григорьевича в Минск перевели, с ним они знакомы лично, к нему и на прием можно было попасть вне очереди – время не терпит. Ну да что поделаешь, заведующий промышленным отделом тоже имеет влияние и власть, лишь бы захотел вмешаться. Человек он осторожный, сплеча рубить не умеет и не любит «давить» на райкомовцев. Это хуже.
Чем ближе он подъезжал к обкому, тем больше утверждался в своей правоте. И даже улицы городские способствовали этому. Всякий раз, бывая в Гомеле, он пристально всматривался в каждый новый дом, определяя, не его ли кирпич в этих стенах, и, если это было так, наполнялся гордостью за свое дело – значительное, остро необходимое людям. Пустыри помалу исчезали, на них вставали здания, и в каждом – частица его труда, значит, и его самого. Он чувствовал с ними родственную связь, они помогали ему держать завод на должной высоте, а рабочих – в необходимой строгости.
С таким убеждением Челышев и вошел в кабинет Лабудинского – заведующего промышленным отделом. Тот хорошо его знал и принял без лишних формальностей.
– И что вас привело к нам? – спросил Лабудинский. – С райкомом не поладили?
Было ясно, что он в курсе всех дел – и о проверке завода знает, и о предстоящем бюро.
– Я-то поладил, да со мной не хотят. Новая метла, так, что ли, понимать? – сказал Челышев и прокашлялся.
При Лабудинском он обычно не стеснялся в выражениях, и тот никогда не делал замечаний, принимал и грубоватость, и самоуверенный тон. Но сегодня почему-то остался недоволен:
– Для начала, Онисим Ефимович, давайте-ка будем выбирать выражения.
– Ну-у, если так…
– Да-да, так, – подтвердил заведующий. – С материалами, как вы догадываетесь, я знаком. Бюро, конечно, состоится.
– И вы одобряете? – Челышев вскинул бровь и насторожился.
– Как вам сказать? – замялся на мгновение Лабудинский. – Обсуждать работу директоров – право райкома.
– Я не только директор, но и коммунист. Так что давайте напрямую.
– Хорошо, будем напрямую. Так вот, своего мнения Кравчуку я навязывать не стану. В дела бюро вмешиваться не могу и не хочу. Думаю, что решение, каким бы оно ни было, останется без изменений.
– Так, – выдавил Челышев, едва сдерживая прущее изнутри негодование. – Получается, значит, что старых работников побоку. Сделали свое, накатали, та-аскать, ровную дорожку, а ходить по ней молодым.
– Ну, зачем же так сразу? – покривился в улыбке заведующий. – Бюро объективно разберется, взвесит все «за» и «против»… Отменить заседание нельзя, поймите, – сказал уже мягче. – Много фактов против вас, вот в чем дело.
– Да каких фактов? Каких фактов? Нащипали, надергали – и это факты? Либерализмом тут попахивает, вот что, – не выдержал Челышев. – Кравчуковским либерализмом!
Он ждал, что Лабудинский прицыкнет на него за такие слова, потому как обвинять секретаря райкома в либерализме – дело нешуточное, тут
