Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
На веранде и во дворе копошилась детвора, девочки и мальчики постарше возились по хозяйству у сарая. Комендант еще осенью дал указание детдомовского хозяйства не трогать. Пока что немецким солдатам хватало и деревенских продуктов.
Из флигеля вышел директор детдома учитель Лапицкий.
– Здравствуйте, герр капитан, – сказал учитель, стуча деревянной ногой по ступенькам крыльца.
Штубе кивнул в ответ и велел переводчику объяснить цель визита.
– Герр капитан желает осмотреть ваше заведение, – заговорил переводчик. – Герр капитан любит детей и заботится о них, – добавил он от себя.
За время восточного похода Штубе научился понимать русский. Он остался доволен словами верного служаки переводчика. Пусть, это не помешает. Штубе действительно любит детей.
– Прошу, – сказал учитель, приглашая в дом.
«Этот учитель неглупый человек, – подумал Штубе. – Кажется, я в нем не ошибся. Такие люди рейху необходимы. Да-да. Только через них мы усмирим простолюдинов. Рыбу надо брать с головы – потрепыхается, а не выскользнет. – Он довольно ухмыльнулся своей прозорливости относительно учителя. – А горд. Хотя и скрывает свою гордость. Ну что ж, хорошее качество. Единицам можно позволить такую роскошь».
Штубе прошел в дом, осмотрел веранду, две спальные комнаты с узкими солдатскими кроватями, выстроенными в два ряда. Учитель, постукивая своей деревяшкой, открывал двери и объяснял, где что.
В спальной мальчиков Штубе подошел к окну и полюбовался видом сада. Вдруг заметил пыль на подоконнике. Не спеша вытащил носовой платок, обвернул им указательный палец, провел по подоконнику и повернулся к учителю, поднося руку к его глазам.
– Не ко-ро-шо! – произнес он раздельно и принял строгий вид.
Учитель молчал.
Выждав минуту, Штубе отбросил в сторону платок и вышел из комнаты. В кухне посмотрел на стряпню, хотел было попробовать свекольные щи, но побрезговал.
«Чрезмерное внимание балует», – оправдал он свою брезгливость.
С приездом коменданта в детдоме воцарилась настороженная тишина. Дети с испугом и любопытством смотрели на Штубе изо всех углов двора. Одеты они были в перелатаные, но чистые штанишки и платьица. Многие дети были румяны и свежи. Это удовлетворило коменданта.
Подходя к машине, он вдруг заинтересовался ногой учителя. Грубый деревянный протез, окованный снизу железной полосой, слишком уж бросался в глаза. Спросил через переводчика, где учитель потерял ногу.
– Поездом отрезало, – ответил Лапицкий. – Случайно попал…
Капитан кивнул учителю на прощание и сел в машину. Эта комедия с благотворительностью ему порядком надоела.
9
Как ушел Савелий в отряд по весне, так и не появлялся. Изредка к Тимофею наведывалась Люба, сообщала партизанские новости. Ксюша знала, что Савелий жив, здоров, и тем была довольна. Хоть и нету дома мужа, а все – рядом, в своих лесах, со своими людьми. Про себя же держала надежду, что вот обживется он в отряде и наведается домой. И хотелось Ксюше, чтобы наведался муж, и страх ее брал: а ну как на немцев напорется. Позавчера они расстреляли в Липовке двух учительниц. Говорят, за связь с партизанами. Тимофей с батей о чем-то шепчутся втайне от Ксюши, Маковского поминают. Ох, накличут беду! И куда они лезут, калека да старик? У Тимофея, кажись, с детдомом хлопот хватает, так нет же… Это они хорошо придумали – детдом. Теперь вся малышня только там и пропадает. Все лучше, нежели собакам хвосты крутить. Артемка руки развязал: накормит его Ксюша с утра и спокойна, под присмотром Тимофея в болото не залезет. Сегодня остался дома, помогает деду ставить колья под помидоры. Вот прихвостень, нигде без него не управишься. И не балует его дед, а все равно тянется к нему больше, чем к матери.
Нарезала Ксюша ботвы свинье, распрямила замлевшую спину. Солнце за полями садилось большое и красное, как переспелый помидор. Тишина над Метелицей непривычная. Петух Боец прошелся хозяйственно по двору, подозвал кур гортанным коканьем и направился в огород. Ксюша по привычке замахала руками, повернула их обратно и затворила калитку в сад. В соседнем дворе забренчали ведра, тявкнул Валет ни с того ни с сего – то ли горло прочистил, то ли блохи закусали – и вдруг с лаем кинулся к воротам.
– Валет, на место! – крикнула Ксюша.
Калитка настежь распахнулась, и во двор ввалились два немца с переводчиком в штатской одежде. Третьего немца Ксюша заметила на улице, у воза.
Немцы остановились посередине двора, оглядывая хату и гумно. Ксюша молча направилась в сенцы. Принесла нечистая! И недели не прошло, как собирали продукты, теперь опять. У Ксюши было десятка два яиц – берегла, чтобы выменять на кусок вельвета да пошить Артемке штаны. Зима на носу, а хлопец вконец обносился. Сказать, что нету – без толку. И боязно. Немцы-то могут повернуть и уйти, но могут и проверить. И не дай бог обманешь – изобьют до полусмерти.
Вынесла Ксюша десяток яиц в решете, протянула немцу, Что же, не догадалась прихоронить – отдавай да запоминай на будущее.
Немец заглянул в решето и сказал:
– Гут, матка. Гут.
Он передал решето второму и с нахальной улыбкой уставился на Ксюшу. И тут она заметила, физически ощутила, как его взгляд скользит по ее телу сверху вниз. Мурашки пробежали по ее спине, в горле перехватило. Ни неловкости, ни стыда не испытывала Ксюша – один страх.
– Матка – гут! – Немец совсем по-русски поднял кверху большой палец, рассмеялся и повернул со двора.
Ксюша обессиленно опустилась на крыльцо. «Неужто и до этого дойдет?» – подумала она, холодея от страха. Представила себя стоящей перед немцем минуту назад: черные густые волосы свисают на плечи локонами, чистое лицо, чуть вытянутое книзу, ситцевое платье с вырезом на груди облегает все ее гибкое тело, босые полные ноги…
Дед Антип стоял у плетня, Артемка – рядом, смешно разинул рот и глядел на мать. Ксюше вдруг стало стыдно, как будто она сделала что-то недоброе.
– Вот… опять за яйцами, – сказала она неловко, поспешно встала и пошла в хату.
* * *
Полчаса погодя с улицы донеслась стрельба. Ксюша опрометью вылетела во двор. Дед Антип и Артемка подбегали уже к плетню.
– Чего там, батя? – спросила Ксюша испуганно.
– Не знаю. Погодь…
Они прислушались. На краю деревни раздались две очереди из автомата, и все стихло. Обождав
