Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
«Так вот с кем путается Полина, – подумала Ксюша. – Неужто влюбилась? С нее станет. Но это же немец. Как бы там ни было – немец! Что-то не видно ее. – Ксюша огляделась. Рядом стояли Наталья, батька и Тимофей, который ночевал почему-то в деревне и потому попал в толпу сельчан. – Видать, в Липовке, у стариков», – решила она.
– Да, я ошибся, – переводил штатский. – И сожалею. Вы открыли двери своих домов бандитам. Те, кто им помогает, пусть не ждут милости. Партизаны – бандиты, которых всякая власть карает, как уголовников. И мы будем карать. Вчера в вашей деревне погибли три наших солдата. У них есть жены, как и у вас, у них есть дети, которые остались сиротами. Честные люди сказали, у кого скрывались бандиты, и мы расстреляли их пособников. Но нам известно, что среди вас есть люди, связанные с партизанами. Кто? Назовите их, и мы вас отпустим.
– Ишь ты его! – проворчал дед Антип и покосился на Тимофея.
Подул утренний ветер. Зашелестели лепестки верб. Потянуло холодком. Артемка вдавливался затылком в Ксюшин живот, терся спиной о ноги, согреваясь в подоле юбки, все время вертелся и мешал слушать.
– Мам, в животе лягушки квакают! – хныкал Артемка.
– Какие еще лягушки? Тише…
– Есть хочу!
– Потерпи, сынок, скоро пойдем домой – поедим.
Утром не успела покормить и с собой впопыхах ничего не прихватила – немцы выгнали на улицу прямо из постели. Один дед Антип не спал. Ну, да он всегда встает с первыми петухами. У Ксюши у самой начало посасывать в желудке, но сейчас было не до еды.
Комендант ожидал минут пять, потом снова заговорил таким же ровным, громким голосом. Штатский перевел:
– Если вы будете укрывать бандитских пособников, мы расстреляем по сто человек за каждого нашего солдата! Мы не хотим лишней крови. Назовите их.
Ропот прокатился по толпе, как порыв ветра, и утих. Сельчане косились один на другого и молчали. Комендант дал знак, и солдаты подошли к толпе.
– Всем мужчинам стать отдельно! – объявил переводчик.
Зашумели сельчане, заволновались.
– Что ж то буди-ить?..
– Господи, а нас за что ж?
– Стращают, – успокоил Ксюшу дед Антип. – Да тише вы, бабы, детей не пужайте!
– И я с дедом! – попросился вдруг Артемка, но Ксюша схватила его на руки и крепко прижала к себе.
Толкаясь и выкрикивая отрывистые слова, солдаты отделили всех мужчин, включая хлопцев от тринадцати лет и старше. Заплакали бабы, за ними – дети. Все сбились в тесную кучу и ждали, что же будет дальше. Переводчик поднял руку и сказал:
– Господин комендант дает вам пять минут подумать. Выдайте партизан, и вас отпустят.
Бабы засуетились, заговорили громче. От этих разговоров Ксюше стало страшно. Она слышала недовольные голоса, замечала косые взгляды и не знала, что же делать. Назови бабы любое имя, и немцы не станут разбираться – тут же расстреляют. Не столько им нужны партизаны, сколько хотят запугать сельчан. Дед правильно сказал: «Стращают».
– Из-за одного кого-то всем гибнуть? – говорили бабы.
– Нехай сам выйдет!
– А Любка старостова – что ж?
– Никто не знает, где она. Поклеп на человека.
– Потому – староста! Поклеп…
– Акромя Любки есть…
– А если не? Зазря гибнуть человеку?
– А нашим мужикам не зазря? А детям-школятам не зазря?
Всяк говорили бабы, но имени никто не называл. Ксюша стояла ни живая ни мертвая – боялась, что кто-нибудь назовет Тимофея. Не по злобе – Тимофея уважали в деревне, а чтобы обезопасить себя или своего мужа, или подростка-сына, которого отвели вместе с мужиками. Немцам закон не писан, могут и детей порешить. Леньку Кондратовича уже расстреляли. Господи, пронеси!
– Герр паночек! – Гаврилка выступил вперед. – В нашей деревне нету партизан. Это – прохожие какие-то. Партизан мы и близко не подпускаем. Во те крест, герр паночек!
Видать, почуял Гаврилка, что бабы назовут его Любу. А чем староста докажет, что его дочка не в партизанах? И хотя ушла она еще до прихода немцев, но он староста, с него двойной спрос.
– Nicht wahr? – сказал комендант. – Lasst die Frau kommen[3].
– Кто из вас Наталья Левакова? – спросил переводчик. – Выйди сюда!
– Господи! – охнула Ксюша и схватила Наталью за руку. – Чего они?
Наталья перепуганно пожала плечами и продолжала стоять, не веря, что вызывают именно ее.
– Наталья Левакова! – повторил переводчик громче.
– Меня, – прошептала Наталья, поглядела на Ксюшу жалобно, будто ища защиты, и вышла из толпы.
Сельчане притихли.
– Где твой мужчина? – спросил штатский.
– Не знаю, паночки, – ответила Наталья дрожащим голосом. – Не знаю…
– Не так давно он был в деревне. Куда ушел, к партизанам?
– Не знаю, – повторила Наталья растерянно.
Комендант сказал что-то солдату, тот достал из коляски мотоцикла лопату с короткой ручкой и подал Наталье.
– Grabe![4] – сказал Штубе.
– Копай, копай! – пояснил переводчик. – Вот там, у забора.
Наталья подошла к забору и начала копать. Видно было, как лопата дрожит в ее руках. Она нажимала на лопату ногой, но не хватало сил вдавить ее в землю. Не копала Наталья – ковырялась беспомощно, загребая песок. Ветер подхватывал пыль, густыми клубами кидал ей в лицо и относил в сторону. Наталья чихала, опять сгибалась над лопатой, не попадала ногой и падала, зарываясь лицом в землю. Теперь ее лицо было не бледным, а серым, как земля. Солдат стоял рядом, поднимал Наталью, ставил на ноги и заставлял копать.
– Где твой мужчина? – спрашивал переводчик.
– Не знаю, – лепетала Наталья, бессмысленно озираясь.
– Grabe! – говорил комендант спокойным голосом.
И Наталья бралась за лопату.
По деревне разносилось редкое мычание недоеных коров. Мычали они протяжно, долго, с надсадным хрипом, призывая своих хозяек. Вслед им заливались громким лаем собаки. Солнце уже встало высоко в небе, а день как будто и не начинался. Бабы в толпе не шептались, только глядели оторопело на Наталью да прижимали к груди шершавые ладони.
– Что это, мам? – спрашивал Артемка.
То ли страх толпы передался Артемке, то ли он начал что-то понимать, но есть больше не просил. Ксюша что есть сил прижимала к себе сына, глотала слезы и шептала:
– Не гляди, сынок, не гляди…
Но сама не могла отвести от Натальи взгляда. Было страшно глядеть в сторону забора, Ксюша пыталась отвернуться. И не могла. Как магнитом
