Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
Полчаса погодя на улице показался первый воз беженцев. Медленно он полз, нехотя, устало переваливаясь на выбоинах колеи.
– Ну, вот и вся ваша вакувация, – сказал Антип Никанорович, встречая своих.
И не знал он, то ли радоваться такому возвращению, то ли всхлипывать вместе с Ксюшей.
3
Который день прислушивался Гаврилка Павленко к глухим раскатам боя, и смутная тревога закрадывалась в сердце. Пора бы немцу одолеть. Чего упорствуют? Кажись, дураку ясно, что супротив немецкой силы не устоишь, только людей даром губят. От зари до зари, а то и по ночам гудят самолеты, по главному шляху машины да танки прут – не сосчитать. Детвора каждый день бегает глядеть на эту технику. Силища! Всю Европу заграбастал немец, где тут Москве уцелеть. Знает это Гаврилка, а все же на душе неспокойно.
Немецкая комендатура обосновалась в Липовке, оттуда поступали все указания и приказы. Метелица в стороне от главного шляха и жила вроде самостоятельно. Оно и хорошо, Гаврилка сам управится. Помощники у него добрые: четыре полицейских – все свои мужики, местные. Сколько лет Гаврилку считали дураком, лодырем и самогонщиком. А Гаврилка не дурак и работать умеет, когда толк в этом есть. На колхоз работать, на председателей да на начальство всякое? На-кось, выкуси! Вот и посуди теперь, кто дурак: он, Гаврилка, или же все остальные? Был он при советской власти самогонщиком и кроме латаных штанов ничего не имел, а теперь ходит в хромовых сапогах, в галифе и летнике на четырех пуговицах. Шагает по деревне в управу важно, не спеша, сапоги – скрип, скрип. Душа радуется. Встретится какая баба, с поклоном пропоет: «Здравствуйте, Гаврило Кондратьевич!» А он захочет – кивнет в ответ, захочет – не заметит.
В старосты он не напрашивался. На первой сходке долго рядили, кого выбрать. Все боязливо отнекивались, пока кто-то не крикнул:
– Гаврилку!
– Ага, «паночка»! – поддакнул другой голос.
Теперь Гаврилка жалеет, что не обернулся на тот голос, не заприметил говоруна. А тогда даже напугался. Шутка ли, Гаврилка – староста! Встал он, откашлялся.
– Што вы, мужики. Куды мне… Грамоту я мало разумею, да и командовать не привык.
– Бумажку прочитать сможешь – большего не надо, – напирали мужики. – Павленко выберем! Павленко!
– Не-е, мужики, не-е…
– Соглашайтесь, Гаврило Кондратьевич, – сказал Тимофей Лапицкий.
Может, и не согласился бы Гаврилка, когда б сам учитель не назвал его по батюшке. Да и староста он не настоящий, считай, подстароста. Главный – в Липовке, с него и спрос, если что.
– Ну, коли сход порешил, так чего ж… Супротив народу я не пойду, – согласился Гаврилка и стал с той минуты Гаврилой Кондратьевичем.
А сегодня – вторая сходка. Гаврилка распорядился собраться в управе к восьми вечера. Делов невпроворот, надобно обсудить все и решение принять. Он мог бы и сам разобраться, что к чему, да и сделает как захочет, но лучше на людях. Пускай потреплются мужики, Гаврилке не жалко.
Собрались в управе ко времени. Из мужиков – одни старики да «порченые», кого в солдаты не забрали и кто не ушел с ополченцами, а бабы – все больше молодые. Гаврилка уселся за столом, как председатель когда-то, по правую руку – Петро, ближний помощник, по левую – Иван. Называют их люди полицаями, но это от несознательности, потому как всякая власть без подобающего штата обойтись не может. Гаврилка такие разговоры пресекал с первого дня своего начальствования. Распусти народ, так он и перед ним, перед старостой, куражиться станет.
Пока мужики рассаживались да закручивали цигарки, Гаврилка закурил длинную папироску. С этих папиросок навару никакого: смолишь одну за другой, а все курить хочется, но старосте с самокруткой в зубах – непредставительно. Главное в жизни – мелочи, из них образуется уважение к человеку. Кулаком уважать себя не заставишь, это Гаврилка знает в точности. Хотя можно и кулаком, если кто несознательный.
Оглядел он сход и поднял руку, требуя тишины.
– Попервое, порешим так: бабам тут не место! Их дело – хозяйство доглядать.
Поначалу все притихли, потом заговорили, зашумели. Кто-то хохотнул одобряюще, а баба Захара Довбни Полина, бойкая молодуха, крикнула:
– Это как же ж?!
К Захару и его бабе Гаврилка относился хорошо, как торговец к постоянным покупателям, да и перепито вместе было изрядно. Но после ухода Захара с ополченцами староста перестал Полину замечать. Здороваться-то иногда здоровался, но разговоров никаких не вел. Подальше от греха.
– А так вот! – ответил Гаврилка. – При новой власти бабы залишаются голоса. В Советах наголосовались. Досыть! Пора коров доить, а не соваться в дела обчества.
– А в каком доме мужика нету? Баба за мужика, значить, – напирала Полина. – Хто из вас остался – одни старики. Баба теперь – голова в семье!
Гаврилка поднялся за столом и строго оглядел сход.
– Установу властей нарушать? – Все притихли. – Вы сами выбрали меня старостой, а теперь мне што ж, своей шкурой платиться из-за баб?
В точности он и сам не знал, дают немцы бабам голос или нет. По всему, не должны. Раз новая власть колхозы ликвидировала, Советы – само собой, установила волости, то какой же бабам голос?
Поднялась одна из дочек Гаврилки, повела весело чернявыми глазами и громко сказала:
– Пошли, бабоньки! С мужиками рази сладишь? От энтих заседаниев только сиделка болит.
Мужики рассмеялись, зашевелились. Помощник Петро мотал головой, почесывая затылок, и прицокивал от удовольствия языком.
– Поговори мне! – прикрикнул Гаврилка.
Он только сейчас заметил свою замужнюю дочку Капитолину. Забыл предупредить, вот она и приплелась. А может, и к лучшему? Посмеются мужики, на том и делу конец. С нее, с Капитолины, не убудет.
С шумом и руганью бабы покинули сход. В управе стало свободно и тихо, только протрещит в Ивановой цигарке крупно порезанный табак да откашляется дед Евдоким в углу. Вечернее солнце пробивало сквозь деревья густые красные лучи, освещая небритые подбородки мужиков. Все хмурые, молчаливые. Не узнать народ.
– А теперя к делу, – заговорил спокойным голосом Гаврилка. – Надо порешить насчет урожаю колхозного, а то начинают уже тянуть каждый себе. По моему разумению, што такое колхоз? Это – вы, мужики, и земля колхозная – ваша. Землю будем нарезать посля уборки, а урожай надо собрать всем миром и поделить на едоков. Наотвозились на элеватор, теперя хоть сами поедим.
Оживились мужики, заговорили приглушенно. Гаврилка закурил новую папироску, прислушиваясь к разговору: одобряют или нет?
– А хто не колхозники? – выкрикнул Лазарь. – Им што, тоже?..
Ишь ты его,
