Последний чекист - Александр Борисович Кердан
Шалобаев отрицательно покачал головой:
– Нет, господин Луи, при всем моем великом к вам уважении, тосты у нас так просто не говорят. Их произносят! А когда произносят, обязательно пьют! Иначе тост не сбудется… Такой обычай…
– О, обычай – это святое… – вяло согласился Гюссар. – Произносите свой первый тост…
– За встречу! – улыбнулся Шалобаев и подбодрил француза. – До дна, до дна, мсье! Иначе второго тоста не услышите…
Они выпили. И Шалобаев, одну за другой, провозгласил здравицы: за друзей; за тех, кого рядом нет; за милых дам и во славу русского оружия… Каждый из тостов сопровождался обязательным наливанием и выпиванием.
Видя, что француз уже совсем носом клюет, Пронин, тоже изрядно поднабравшийся, но еще твердо сидящий на стуле, неожиданно спросил Гюссара, энергично тряхнув его за рукав:
– Луи, ты помнишь, как говорил мне, что служил в армии? Ты правда подполковник?
– Уи… да-да, я – подполковник! – встрепенулся Гюссар, обращая на Пронина осоловелый взгляд.
– А как ты стал целым подполковником, если всего лишь переводчик?
Гюссар погрозил пальцем:
– Не простой переводчик, Мишель! Я был референтом у министра обороны…
Тут встрял Шалобаев и, нарушая очередность обязательных тостов, предложил:
– А давайте выпьем… за референта!
– А давайте… – согласился Гюссар, и они с Шалобаевым выпили.
– И долго ты был референтом министра, Луи? – продолжил допрос с пристрастием Пронин.
Гюссар откинул голову. Обычно лощеного слависта было не узнать. Лицо его покраснело, а в холеной бородке застряли хлебные крошки.
– О, очень-очень долго… я был референтом… – с какой-то невыразимой мукой в голосе произнес он. Пронину стало жаль его, но отступать он не хотел:
– И что же, Луи, честно ты служил своей Франции? – с вызовом спросил он.
– Очень честно… – обреченно кивнул Гюссар. – Как настоящий рыцарь…
– И ты заслужил что-то себе на грудь? Ответь мне, рыцарь, как офицер офицеру? Скажи мне, как Французская республика оценивает своих героев, которые честно служат ей? – Пронин жестом удержал Шалобаева от произнесения очередного тоста.
– Франция… Ах, моя милая Франция… Она оценивает своих честных героев… Она дала мне, своему рыцарю, два ордена… – пробормотал Гюссар, снова норовя ткнуться лицом в тарелку.
– А ну-ка, Луи, не спать! – удержал его от столь неблаговидного поступка Пронин. – Подъем, господин подполковник! Доложи нам, своим добрым друзьям, какими орденами Франция наградила тебя, референта-переводчика?..
– По-оч-чет-но-го легиона… За военные заслуги… – успел выговорить заплетающимся языком Гюссар и окончательно отключился.
«Вот те на! Переводчик, референт министра обороны, целый подполковник. И вдруг два высших ордена Франции, да еще за военные заслуги… Что ж этакое мог перевести этот рыцарь-переводчик, чтобы удостоиться таких орденов?.. – спросил сам себя Пронин и, трезвея, подвел итог своим умозаключениям: – Вот тебе и славист! Точно – шпион!»
Они с Шалобаевым бережно уложили француза на диван, накрыли одеялом и ушли, прикрыв за собой дверь и наказав дежурной по этажу с утра прибраться в номере иностранного гостя.
На следующий день Пронин проводил Гюссара, Умнову, других гостей-руководителей семинаров в аэропорт Кольцово, откуда они разлетелись в разные стороны.
Пронин еще долго не знал, что ему делать с информацией, полученной от известного слависта. Идти в компетентные органы? Засмеют: пьяный разговор к делу не пришьешь. Скажут: рехнулся отставник на старости лет! Насмотрелся триллеров типа: «Шпион, выйди вон!» или начитался французских детективов Гастона Леру…
Взвесив все, Пронин никуда не пошел. Свои сомнения и выводы он носил в себе до тех пор, пока однажды судьба не свела его с однокурсником Васей Орловым. Орлов, в отличие от самого Пронина, все еще продолжал службу. И служил не где-то, а на Лубянке, полковником и начальником отдела.
Орлову за «рюмкой чаю» и поведал Пронин информацию о французском знакомом.
Орлов проявил неожиданную осведомленность о Луи Гюссаре:
– Ты прав, Миша, – весомо сказал он. – Слависты бывшими не бывают. Мы этого твоего Гюссара еще в восьмидесятом из СССР выдворили за антисоветскую пропаганду. А в те годы такая формулировка обычно служила прикрытием истинной причины для выдворения иностранного подданного.
Пронин отметил, что Орлов говорит о КГБ – «мы», словно сам лично Гюссара выдворял, и осторожно спросил:
– Так, выходит, я прав: этот Луи – шпион?
Орлов иронично улыбнулся:
– Ну, этого, Миша, я тебе сказать не могу. Ты же умный мужик, сам сложи два плюс два…
Пронина вдруг охватил праведный гнев:
– Так что же он к нам в Россию летает, как к себе домой? Почему вы его прямо у трапа самолета не арестуете и не выдворите из страны с позором?
Орлов ответил вполне серьезно:
– Не можем, Миша.
– Почему не можете! Вы же можете все…
– Другие времена, мой друг, другие нравы! Недавно вышел указ о награждении этого твоего француза орденом Дружбы, и более того, Первое лицо лично вручило орден мсье Гюссару в Кремле, поблагодарив за многолетнее укрепление взаимопонимания между нашими народами… Скажи мне, кто на этом фоне дерзнет теперь сунуться к нему с какими бы то ни было обвиненьями?..
Пронин скривился как от зубной боли:
– Понятно теперь… – пробормотал он, хотя на самом деле ему ничего понятно не было. – Вот этот Гюссар и твердил все время, что он – лучший друг России… Что же это за друзья такие у нас, Вася, которых сначала из нашей страны выдворяют, потом они за «дружбу» с нами у себя на родине высшие ордена за военные заслуги получают, а теперь мы ему еще и благодарны быть должны? И само Первое лицо, как ты выразился, ему лично российскую награду вручает? Неужели это «лицо» не проинформировано, кто такой новый кавалер ордена Дружбы? И куда вы, чекисты, в таком случае смотрите?
Орлов ничего Пронину не ответил, хотя и знал куда больше, чем мог сказать.
2021
Ночные парламентёры
Подполковник, командир группы ГРУ – главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР, откликавшийся на имя-отчество Василий Петрович, заглянул в штабную мазанку горно-пехотного батальона после ужина.
Обменявшись коротким и крепким рукопожатием с комбатом майором Игнатенко, он сказал:
– Сергей Алексеевич, пошептаться бы надо. Тэт-а-тэт…
– Сейчас организуем, Василий Петрович, – отозвался Игнатенко и приказал дежурному связисту: – Сходи покури!
В просьбе «грушника» ничего необычного не было: служба секретная, действующая по ленинскому принципу: «Конспирация, конспирация и еще раз конспирация, товарищи!»
Подполковник и пятеро его подчиненных: офицер, прапорщик и трое срочников: переводчик-таджик, водитель БТР-молдаванин и связист-сибиряк в гарнизоне у Игнатенко даже размещались в отдельно стоящей мазанке. И питались они самостоятельно, и контактов с личным составом батальона всячески избегали, общаясь только с Игнатенко и начальником штаба батальона капитаном Тетеркиным. Обычно Василий Петрович и его подчиненные ходили в афганках без знаков различия, все отпустили себе бороды и загорели до черноты. Повяжи таким чалму или напяль на голову шапку-моджахедку – и от «духов» просто не отличишь. Они и вели себя, как «духи». Среди ночи срывались с места и, оседлав свой БТР, уезжали неведомо куда, или уходили в темноту поодиночке и возвращались, пока весь гарнизон еще спал, за исключением дежурных служб, конечно. Так же, в кромешной тьме, которая здесь, в горах, наваливается внезапно, как диверсант на зазевавшегося часового, к ним почти каждую еженощно приходили на КПП какие-то таинственные визитеры, завернутые в длиннополые одежды с головы до ног. Их встречали сам Василий Петрович или майор, его заместитель, и уводили в свою мазанку. Там о чем-то беседовали и спустя несколько часов провожали за ворота гарнизона, где эти визитеры мгновенно растворялись в чернильной темноте.
Однажды стоявший на часах солдат из восьмой роты доложил Игнатенко, что у такого визитера, когда он проходил мимо него, выпала на землю пачка афгани, которую тот тут же поднял и ловко спрятал под одеждой. А шедший за ним следом Василий Петрович приложил палец к губам, а затем погрозил им часовому, дескать, об увиденном молчи.
«Помощнички-то у Василия Петровича не бескорыстные… По идейным соображениям никто помогать
