В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин
И молодой Петр поездил пару лет по чужеземцам и заразился отвращением к отечеству, возлюбив порядки в Неметчине. И притащил домой иноземное бахвальство и самохвальство, выдавая их за особенное достоинство, позволяющее рачительно управлять миром. И эти детские приманки и побасёнки принялся вчинивать в устоявшуюся русскую православную жизнь, а мы, наивные, и клюнули, и давай гнетить родовые начала, на которых держится корень национального бытия, – всё, начиная от церкви, деревенского мира, уклада и одежды до хлеба насущного, – той «едишки», которую из веку принимало племя и крепило силу… От новин Петра азарт разрушения только вспыхнул, и страсть приобретения, неумолимая денежная болезнь, затмив уроки Христа, скоро покорила чиновное сословие. И если Иван Васильевич выстраивал великое русское государство, то злобные сквалыжные люди пытались обглодать его до мослов. Но истинные ревнители веры скоро разглядели царские обманки и сладкие коврижки и ударили в «колокола…»
Но мало кто из властей расслышал тревожный сполох, клепая наговоры на «старопрежних» людей за их дурной ум и сквалыжный характер: дескать, что им ни предложи – всё для них скверно; половодье их топит с головою, а они из года в год упрямо цепляются за свою завалинку, где доживали дед с бабкой.
Верил ли царь Петр во Христа, ныне трудно достоверно объяснить. Если бы верил, то не ополчился бы на русскую церковь с такой неистовостью, не согнал бы с престола патриарха, не сронил бы на земь колокола, чтобы перелить на пушки. «Чи дурной, иль ветер не в те уши задул?» – воскликнул бы нормальный мужик, прослышав дурную весть. Даже подневольный пахотный копорюжник знал, что вера в Бога – не слова, а деяния. А тут колокола сбросил, как неистовый революционер, подавая дурной пример «самовольникам» 1917 года. На вере в Господа стоит держава, на Его голосе. Древний предок наш носил в себе не слова о Боге, которыми мы наполнились нынче, а самого Бога-Огня, Бога-Духа, вот и назывался богоносным. Богоносный русский народ – учитель, наставник человечества, а все остальные, неразумники, следом вприпрыжку спешат, чтобы не заблудиться: да почасту запинаются, падают, сквалыжники, и теряют память. Это имя «богоносец», не от словесных признаний в любви, которые мало к чему обязывают, а от готовности к духовному поступку, без лишних словоизлияний. К этому жизненному итогу и должны бы сводиться врачевания церкви.
А она, почуяв опасность со стороны паствы, решила силой погасить дух сомнения, стала немилосердно преследовать, облагать налогою, истязать за непокорство без капли жалости, ссылать в Сибири, садить в тюремные колодки и… жечь в клетках; душу православную так опалить страхами, чтобы она возрыдала и окончательно сникла. Так далеко церковь откинулась от простеца-человека и слилась с властью, так зачужела, окоростовела, так глубоко утратила искренность и почти потеряла Христову правду, что русский народ в порыве возбуждения от ненависти к самовольнику царю и его подручным, невольно перекинулся с подобным чувством на архиереев, от которых крестьянин ждал защиты. А церковь утратила волю; Петр железными зубами перехватил ей горло, обрезал дыхание, и теперь уже ничто, казалось бы, не мешало творить над народом неправды.
И вдруг возразили императору русские скифы-поморы, создатели и строители флота, дети Ледяного океана. Нет бы царю опомниться и отступить назад, выслушать просьбы народа, упования его к милости как волю Господа. Но Петр Первый, увы, был жесток, болезненно самолюбив, честолюбив, самовластен, затеи на переделку Руси были задуманы грандиозные, и никто не смел перечить царю, кроме близких наезжих иноземцев из масонского окружения.
Дух сопротивления усугубился. Заводчики соловецкого восстания старец Гурий, старец Герман, иеродиакон Игнатий скрытно ходили по поморским селам, погостам и волостям, учили людей удаляться от новин Никона, за царя молитвы не творить, к духовным отцам к причастию не прихаживать, а исповедоваться у деревенского старика-книгочея, ведь помирать можно без покаяния и причастия.
По Выгу места дикие, в Олонецкой губернии леса непроходимые, берега Ледяного океана недоступные – край земли, ибо дальше конец света. Люди жили своей верою, уже отказались от церкви и попов, как то было в первые годы Христова крещения… Так в Челужском погосте, где семь лет не было священника, народ привык обходиться без попа и постепенно пришел к мысли, что священство и ненужно вовсе, а требы может исполнять деревенский сосед, начитавшийся Ветхого Завета, а тут и рядом та скверная ересь, которую принес в Новгород при Иване Третьем иудей Схария, однажды возгласивший: не нужны церкви, попы, иконы, причастия исповеди и почитания святых мощей. Дескать, это притворные проповеди священства, а на земле правят человеческие желания и воля. Новгородские попы клюнули на «сдобные перепечи», которые сулит им новая жизнь без Духа Святого, а значит, без стыда и совести, и понесли «ветхозаветную» смуту через главные московские храмы, через семью Ивана Третьего в глубины Руси. Иван-то Третий скоро опомнился, чего накудесил в своих землях, какую заразу расплодил, сжег иных еретиков в деревянных клетках, а пепел развеял у Москвы-реки, иных рассовал по монастырям, но уже поздно стало: зерна учения «ветхозаветников» поначалу затаились в дворянских усадьбах, проповедник Схария исчез, но, вместе с появлением ростовщиков, проклюнулись в польскую смуту и вдруг дали обильный урожай. Видимо, царь Петр был очарован гибельной глубиной и земной простотой ереси, с которой боролся царь Иван Васильевич Грозный; по ней выходило, что человек на земле выше Христа, дескать, Господь правит лишь в раю, на небе. И чем глубже погружались русские священники в Бытийную иудейскую книгу, тем сильнее очаровывались её «плотскими» смыслами, отступая от главенства души; дескать, человек – тоже Бог, брат Христа, но на земле выше Его; он хозяин и вправе самовластно
