Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

виде этого чудовищного пред­рассудка, представшего перед ним в столь уместном воплощении. Молитва коленопре­клонённого урода казалась ему дерзкой насмешкой над нерушимыми законами Природы: этот жалкий, неудавшийся горшок действительно полагал, что некая невидимая личность слышит его слова просто потому, что он произносит их, согнув свои кривые члены! Джорджу не пришло в голову, что Природа с самого начала столь безжалостно нарушила свои нерушимые законы в теле бедного карлика и была ему столь жестокой мачехой, что ему было бы совсем худо, не будь у него Отца, который поступил бы с ним по справедли­вости и дал силы вынести невыносимое.

Да и можно ли было винить карлика, если полное прекращение всякого существова­ния, которое обещали теоретики вроде Джорджа, казалось ему не вполне удовлетвори­тельным возмещением его земной жизни или её утраты? Даже если в своём уродстве и немощи он вообразил, что древняя история о старшем Брате, куда более смиренном, чем статный красавец Джордж Баском, и куда более готовом помочь Своим меньшим братьям и сёстрам, в самом деле является правдой (ведь история совсем не обязательно лжива только потому, что ей много лет), и он пытался отыскать обещанное в ней благо, в его случае подобная глупость, каким бы вздором она ни казалось человеку с дарованиями Джорджа Баскома, была бы вполне извинимой, и более счастливые смертные могли бы отнестись к ней с пониманием и даже жалостью.

Я не стану утверждать, что вид этого бесформенного скопления жалких клочков и лоскутов человеческой плоти, склонившегося у постели умирающего убийцы, чтобы мо­литвой утешить его отходящую душу, наряду с насмешкой не вызвал у Джорджа и неко­торой грусти. Но вся его внутренность возмутилась от несуразности и смехотворности происходящего, а Хелен передёрнуло от фамильярности и непочтительности маленького самодовольного фарисея. Нам велено не судить; но как часто, должно быть, ангелы судя­щих и судимых, слыша наши самовольные суждения, поворачиваются друг к другу с грустной улыбкой, прежде чем старательно позабыть то, что нужно забыть как можно скорее!

Полварт поднялся с колен и, не подозревая о чужом и враждебном присутствии, взял руку Леопольда в свои ладони

- Если бы я мог, - сказал он, - то с радостью прошёл бы вместе с вами долиною смертной тени. Но рядом с вами будет Сердце всех сердец. Обождите ещё немного в сво­ей ветхой хижине - ведь это не что иное, как прикрывающая вас ладонь Отца! - зная, что наш сильный Старший Брат неотлучно стоит при дверях. Даже самое безудержное и бла­женное воображение не дотянется до истинной сути Отца светов или Старшего Брата всех человеков.

Леопольд ответил ему только взглядом. Полварт повернулся, чтобы идти, и только тут увидел вошедших. Они стояли между ним и дверью, но посторонились, чтобы дать ему пройти. Никто из них не произнёс ни слова. Полварт поклонился сначала одному, по­том другому, глядя в лицо им обоим и не смущаясь ни презрительной улыбкой, ни пыла­ющим румянцем негодования, но Джордж не обратил на него ни малейшего внимания и, как только карлик прошёл мимо, шагнул прямо к кровати больного. Однако Хелен, ощу­тив упрёк то ли сердца, то ли совести, ответила на поклон друга своего брата и открыла перед ним дверь. Он поблагодарил её и вышел.

- Бедняга! - участливо проговорил Джордж, похлопывая по исхудалой руке, лежа­щей в его ладони. - Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

- Ничем. Разве что берегите Хелен, когда меня не станет, и иногда напоминайте ей, что я не умер, а живу в надежде скоро с нею увидеться. А то она может позабыть - не ме­ня, а то, что всё хорошо.

- Да, да, я об этом позабочусь, - ответил Джордж лживым тоном того, кто обещает ребёнку невозможное. Понятно, он не видел особого вреда в том, чтобы солгать тому, кто вот-вот перестанет быть человеком и превратится в неприятную массу химических ве­ществ, которую целый муравейник трудолюбивых законов вскоре вынесет за пределы ор­ганического мира, - как не видел ничего дурного в том, чтобы лгать ему раньше, когда принимал его за сумасшедшего. Да и можно ли было винить его в этой непоследователь­ности? Ведь он всегда, по добродушию сердца, говорил, что никогда не станет нарушать веру стариков, приближающихся к могиле, потому что им вряд ли хватит должной гибко­сти ума, чтобы свыкнуться с крушением всех прежних мыслей и чувств, которое неизмен­но последует за принятием его драгоценного откровения. А Джордж и впрямь считал его драгоценным, потому что ни разу не видел перед собой ни единого проблеска безгранич­ной надежды, которая, будь его теория истинной, действительно должна была бы исчез­нуть навсегда

- Что, плохо вам? - спросил Джордж.

- Ну да, не очень хорошо.

- Сильные боли?

- Да нет, не очень, только иногда. Хуже всего эта противная слабость. Но это неваж­но. Бог со мной, и всё хорошо.

- И какая же вам в этом польза? - забыв свои благие намерения, поинтересовался Джордж, полупрезрительно, но и с некоторым любопытством, которое, пожалуй, сам он вполне справедливо назвал бы научным. Однако Леопольд принял его вопрос за чистую монету и ответил:

- Он исправляет всё дурное и даёт мне терпение.

Джордж положил на одеяло руку Леопольда, с печальным видом повернулся к Хе­лен, но ничего не сказал.

Тут в дверь постучали, и вошёл Уингфолд. Хелен поцеловала умирающую руку, и они с Джорджем вышли из комнаты.

Глава 23. В саду

Джордж бережно повёл кузину в сад. Все цветы, окаймлявшие дорожки, уже увяли, и сад напоминал Хелен кладбище: сухие кусты могильными камнями поднимались над погребёнными цветами, а кипарисы и самшиты стояли, словно величественные надгробья из дорогого камня. День был холодный, свинцовый; казалось, он с радостью смыл бы до­ждём давящую мёртвость со своей души, но слёзы не приходили. Хелен и Джордж дошли до беседки, прячущейся под кедром, и уселись. Какое-то время они молчали.

- Бедный Леопольд! - наконец сказал Джордж, беря Хелен за руку.

Она залилась слезами. Он молча ждал, пока она успокоится.

- Я этого не выдержу, Джордж! - всхлипывая проговорила Хелен.

- Всё это очень грустно, - отозвался он. - Но я не сомневаюсь, что он прожил счаст­ливую жизнь до того, как. как.

- Да что теперь об этом говорить? Это какой-то жуткий фарс: всё начиналось так прекрасно, так безоблачно, а закончилось так жалко, так мерзко и ужасно!

Джорджу не хотелось говорить того, что он думал на самом деле, а именно: