Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

видели. Честно говоря, он мог бы выздороветь и попасть в сумасшедший дом - он был в таком состоянии, что любые присяжные в момент признали бы его невменяемым, - но однажды ему так нестерпимо захотелось поговорить со мной (в то время его друзья не поощряли моих визитов, так как я считал, что ему нужно чистосердечно во всём при­знаться), что он тайком выбрался из дома и побежал ко мне, но на кладбище потерял со­знание и добрый час пролежал на сырой земле, пока мы не нашли его. Хотя если бы не душевные муки, он, пожалуй, мог бы со временем оправиться и от этого. Вы должны простить его, как однажды хотели бы быть прощены сами.

Он протянул ей руку. Она, немного смягчившись, протянула ему свою.

- Ещё одно слово, и мы пойдём, - продолжал Уингфолд. - Наши преступления - это друзья, которые неотступно гонят нас либо к Богу, либо в бездну преисподней.

Она опустила глаза, но вид у неё всё равно был мрачный и гордый. Священник под­нялся, подхватил её саквояж, дошёл вместе с ней до станции, купил ей билет и посадил её на поезд. Затем он отправился к мистеру Дрю и рассказал ему всё без утайки.

- Бедняжка, - промолвил её муж. - Но один Бог знает, какая доля вины за всё это лежит на мне. Может, будь я к ней добрее, она не бросила бы меня, и наш молодой друг был бы сейчас здоров и счастлив.

- Или прожигал бы себе душу своим мерзким опиумом, - откликнулся Уингфолд. - Как говорит Эдгар в «Короле Лире»,

. боги правы, нас за прегрешенья Казня плодами нашего греха[55].

Только Бог берёт наши грехи на себя и, даже бичом изгоняя их из нас, всё равно за­ставляет их творить Его волю. Он побеждает наши прегрешения, пленяет их и принуждает их служить добру, привязывая их, словно рабов, к вёслам евангельского корабля, или уродливыми горгульями и оградительными карнизами помещая их на стены Своего хра­ма. Нет, последний образ я, пожалуй, возьму обратно, он мне не нравится: от него скла­дывается впечатление, что грехи так и остаются с нами навсегда.

- Бедняжка, - снова проговорил мистер Дрю, невольно пропустивший слова свя­щенника мимо ушей. - Что ж, она тоже примерно наказана.

- И если я верно угадал её характер, этим её наказание не закончится, - ответил священник. - Пока в ней нет и следа раскаяния, хотя один раз я заметил, что она чуть-чуть смягчилась.

- Это тяжкое воздаяние, - вздохнул мануфактурщик, - и, может статься, мне тоже придётся понести в нём свою долю. помоги мне, Боже!

- По-моему, именно тяжесть собственной вины заставляет её так яростно искать от­мщения. Никто так не упорствует в отказе простить, как нераскаявшийся грешник.

- Надо бы мне узнать, где она живёт, и не выпускать её из виду.

- Ну, это совсем не трудно. Только зачем это вам?

- Потому что если, как вы говорите, её беды ещё впереди, то, может быть, я смогу чем-то ей помочь. Интересно, а это мистер Полварт назвал бы богослужением? - добавил он, расплываясь в одной из своих лучезарных улыбок.

- Я в этом даже не сомневаюсь, - ответил Уингфолд.

Глава 22. У постели больного

Отправляясь в Париж, Джордж Баском не думал бросать Хелен на произвол судьбы. Однако у него были все основания полагать, что и ему, и Лингарду будет только хуже, ес­ли его попросят защищать юношу в суде. Из Парижа он продолжал писать Хелен, и она отвечала - не так часто, как ему хотелось, но достаточно регулярно. Как только стало яс­но, что Леопольд умирает, она тут же сообщила об этом Джорджу, и он немедленно засо­бирался назад.

Перед его приездом погода снова изменилась. Стало холодно, и это тотчас сказалось на состоянии больного. Есть натуры, для который холод, душевный, духовный или физи­ческий, это сущая смерть, и Лингард был из их числа. Когда умирающие листья начали дрожать от дыханья приближающейся зимы, яркость солнечных лучей стала стеклянной, и природа приобрела недружелюбный вид непригодного для жилья места, отталкивающе­го всякого, кто пытается туда войти; когда всё внешнее напоминало человеку, что жизнь его заключена в чём-то ином, Леопольд стал съёживаться и уходить в себя. Он не выносил мысли о суровой настойчивости зимы, которая неминуемо придёт, даже если все летние души изо всех сил воспротивятся или попытаются убежать от неё прочь, и которая возь­мёт своё, даже если они, дрожа, поползут отогреваться в преисподнюю.

Ему становилось всё хуже и хуже, но он не жаловался. Беспокойный, горячий, по­давленный, он безропотно починялся заботам других, пусть даже не от каких-либо созна­тельных усилий воли, но из-за природного благородства своей натуры, и ухаживать за ним было легко. Он ничего не требовал, ни от чего не отказывался, всегда был исполнен крот­кой благодарности - и, казалось, был бы благодарен в тысячу раз больше, если бы не знал, что недостоин подобной доброты. После Уингфолда и своей сестры больше всех он радо­вался маленькому привратнику. Нет, пожалуй, слово «после» здесь не подойдёт: если священник был для Леопольда старшим братом, то Полварт был ему отцом во Христе. Он приходил каждый день, и каждый день, практически до самой смерти, Леопольду было что ему рассказать и что у него спросить

- Я ужасно поглупел, мистер Полварт, - однажды сказал он. - И мне от этого не по себе. Такое чувство, что мне уже ничего не надо. Даже Новый Завет слушать не хочется; лучше послушать какую-нибудь детскую сказку, о которой не надо думать. Когда кашля нет, мне хорошо; я могу лежать часами и вообще ни о чём не думать. Когда кашель есть, я тоже ни о чём не могу думать; мне только хочется, чтобы приступ поскорее прошёл, и я снова оказался в Долине дрёмы. Как будто нет никакого прошлого, и мне абсолютно всё

равно. Даже моё преступление кажется мне таким далёким, будто оно случилось сто лет назад. Я знаю, что оно моё, и сожалею о нём, но сейчас как будто огромное облако спу­стилось и унесло с собой тот мир, где я совершил его. Боюсь, что даже о нём я думаю всё равнодушнее. Я говорю себе, что, может быть, через какое-то время угрызения совести вернутся, но сейчас их просто нет. Как будто я отдал своё преступление Богу, чтобы Он положил