Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

что ви­новат тут только сам Леопольд. Он не понимал, что как раз в этом и заключалось самое глубокое горе и отчаяние, что именно в этом брату и сестре нужна была самая главная помощь. Всё остальное ещё можно было перенести - только чем меньше человек может вынести сам, тем лучше.

- Это и в самом деле ужасно, - сказал он. - Но что поделаешь? Прошлого не вер­нёшь и сделанного не исправишь.

- И всё же должен быть кто-то, способный всё это исправить.

- А-а! Должен! - Джордж немного помолчал. - Что ж, по крайней мере, нам остаётся одно утешение: всё это скоро кончится.

- Неужели? - почти ожесточённо ответила Хелен. - Но это не ваш брат, и вы не зна­ете, как это, потерять его. Ах, каким безутешным и одиноким будет мир без моего милого мальчика! - и она снова заплакала навзрыд.

- Я сделаю всё, что могу, только бы возместить вам эту утрату, моя дорогая Хелен... - начал было Джордж, но Хелен порывисто вскочила:

- Ах, Джордж! - воскликнула она, - неужели и вправду нет никакой надежды? Нет, я не говорю о надежде, что он поправится; мы все знаем, что это невозможно. Но неужели у меня не останется никакой надежды хоть когда-нибудь снова увидеть его? Ведь мы так мало обо всём этом знаем. Может быть, всё-таки есть хоть какой-нибудь способ?

Но Джордж был слишком честен и слишком верен своим принципам, чтобы перед ней притворяться. Одно дело - Леопольд, и совсем другое - Хелен. Ведь она совсем моло­дая женщина в расцвете сил, жизни и надежды, и все её радости ещё впереди. Множество дней пройдёт до того, как её собственный день склонится к закату, и бледная луна ещё много раз поразит её своей прелестью, прежде чем ночи начнут насмехаться над ней увядшими воспоминаниями, словно листая перед ней целый гербарий страстоцвета. Зачем давать ей ложную надежду на загробную жизнь? Пусть наслаждения этого мира будут ей ещё дороже из-за осознания того, что скоро от них не останется и следа! Пусть любовь будет ещё слаще из-за скорбной мысли о том, что она мимолётна, как летний мотылёк, исчезающий с приходом зимы!

Но, пожалуй, Джордж забыл об одном. Я соглашусь, что бабочки-однодневки, уми­рающие в миг блаженного плодоношения, воистину счастливы. Но когда свирепый ветер и безжалостный ливень прибивают к земле нежную Психею с её бесценными, лучистыми крыльями, пока, измучившись, она не упадёт в самую грязь; когда цветы увядают, или она сама лишается радости свободно парить над ними, но смерть медлит и не спешит забирать её; когда плакальщицы бродят по улицам ещё до того, как порвалась серебряная цепочка; когда прошлое кажется насмешкой, а будущее бессмысленной пустотой, - пожалуй, тогда даже приверженцы самого победоносного учения о естественном отборе не только запо­дозрят, что в мире что-то разладилось, но и захотят, чтобы в нём был кто-то способный это исправить. Если Психея должна столь покорно склониться перед миропорядком, что­бы бессловесно принять эту якобы предназначенную ей судьбу, тем хуже для неё!

Но хотя Джордж и не хотел лгать, никто не принуждал его говорить правду, и его молчание было достаточно красноречивым. Хелен выдержала лишь секунду этого молча­ния. Она стремительно выбежала из оголённой беседки и заспешила к дому. Джордж, по­медлив, последовал за ней. Он был так огорошен, что не решился догнать её и пойти ря­дом, потому что чувствовал, что ничем не может ей помочь. Конечно, он мог бы сказать ей, что помощь уже близко; но это была помощь, которая неизменно приходит ко всем, которую невозможно дать или принять, которая не зависит ни от каких молитв, но являет­ся лишь тогда, когда худшее уже позади: единственным спасением, какое признавал Джордж и каким сейчас утешал себя, была целительная сила времени.

Глава 24. Уход

По мере того, как Леопольд медленно отходил в тень смерти, его сестре казалось, что он уводит с собой всё самое дорогое в её жизни. Её охватило странное вялое равно­душие. Тщетно она ругала себя за бессердечие: вместо сердца в её груди всё равно остава­лась пустота. Нет, она не думала ни о чём другом, и ни в чём другом не искала утешения; просто её чувства умирали вместе с тем, кто пробудил в ней больше любви, чем весь остальной мир. Битва близилась к концу, но даже кончалась она бесславно, без убогого пафоса разорванных знамён и горестной музыки.

В последние дни перед смертью Леопольд почти всё время молчал. Приступы кашля повторялись всё чаще, а между ними у него не было ни силы, ни желания говорить. Когда Хелен подходила к его постели, он протягивал ей руку, и она садилась рядом, согревая его ладонь в своей. Рука сестры была тем местом на земле, с которого дух мальчика, словно с горы восхождения, должен был унестись прочь: он отпустил её, и его не стало. Но он умер во сне, как и многие другие, и ему, должно быть, показалось, что он просыпается в своё привычное существование, когда на самом деле он проснулся в новую жизнь.

Уингфолд стоял с другой стороны кровати, вместе с Полвартом, как хотел того сам Леопольд, и, хотя сам умирающий ничего не сказал, почему-то мне кажется, что их при­сутствие не могло не принести ему немного радости и утешения. В Леопольде ещё тепли­лась жизнь, когда случайный, безучастный взгляд Хелен неожиданно остановился на лице привратника. Оно было столь недвижным и замерло в таком восторге, будто он проникал взором за завесу смерти и видел то, что ожидало её брата на том берегу чуда. Но это было не так. Полварт видел не более неё самой; он всего лишь стоял в присутствии Того, Кто не есть Бог мёртвых, но Бог живых. И что бы ни лежало в Его Воле, она всегда несёт жизнь всем рождённым от неё - а значит, всякой твари. Именно к этой Воле, к лику Отца, Пол- варт возносил сейчас сердце, душу и тело мальчика, проходящего через рождение смерти. «Я не знаю, как моя молитва за другого может что-то изменить в замысле и действии со­вершенного Даятеля, - ответил бы он, спроси его кто-нибудь об этом, - но, по крайней

мере, я не оставлю своего друга позади, входя в присутствие его Отца и моего Отца. И по­том, в этом наверняка есть что-то, чего я пока не вижу».

Уингфолд тревожился только за Хелен.