Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

снаружи, и внутри. Сердце её превратилось в одинокий, узкий залив бескрайнего моря, покрывшего мир стылой, неподвижной пеленой. Никто не пытался ей помочь, да никто и не подозревал, что творится у ней в душе. Все думали, что она горюет о брате, но сама она чувствовала, что её придавливает жизнь, к которой у неё не осталось ни малейшего инте­реса; даже страдания потеряли для неё всякий смысл. Конечно же, Уингфолд зашёл спра­виться о ней, но войти его не пригласили. Джордж неусыпно хлопотал, распоряжаясь по­хоронами, но не мог утешить её ни единым словом.

Наконец, настал день похорон, окутанный жиденьким туманом и унылым холодом. С округи собрались соседи и знакомые. Тело перевезли в аббатство. Священник встретил его у ворот от имени церкви, без разбора принимающей наших детей к себе на руки и по­гребающей наши тела у себя в саду - за исключением тех случаев, когда в садовниках у неё ходит какой-нибудь неумный священник, который не знает сердца своей матери и по­тому относится к её умершим чадам с ненужной разборчивостью. Прозвучали прекрасные слова первого и последнего из апостолов, и прах возвратился в прах, чтобы смешаться с землёй, из которой великий Работник создаёт свои творения. Холод царил в сердце Хелен, холод царил в её теле, холод царил во всём её существе. Земля, воздух, туман, сам свет - всё было холодным. Прошлое дышало холодом, а будущее казалось ещё холоднее. Она позавидовала бы Леопольду в том, что в могиле он обрёл свой одинокий покой, но даже

для этого в ней не осталось ни капли чувства. Жизнь её засохла и съёжилась, как осенний цветок на зимнем морозе, но и это было ей абсолютно безразлично, словно она и впрямь была всего лишь цветком. Зачем жить, если у жизни не осталось даже силы желать соб­ственного продолжения? Бесчувственная, не замечающая молчаливой заботы Джорджа и даже не презирающая тётушку за её бесплодные причитания о превратностях судьбы и человеческой жизни, Хелен вернулась с кладбища с таким равнодушием к своему несча­стью, что немедленно прошла к себе в спальню, откуда только что вынесли тело и где на протяжении долгих, изматывающих недель сосредотачивалась вся её любовь и все её страдания. Теперь ей снова можно успокоиться - только что это будет за покой!

Она сняла плащ и шляпку, бросила их на кровать, подошла к окну, села и невидя­щим взглядом окинула холодный сад с отсыревшей землёй, облетевшими кустами и веч­нозелёными деревьями мрака и скорби. За садом виднелся луг, где она заметила рыжую корову, поглощённую своим обедом, и слегка на неё рассердилась. За лугом была рощица, за которой простирался парк, а ещё дальше лежала лощина, приютившая в себе страшный, заброшенный дом, зловещее озеро и безнадёжно запущенный сад. Однако ничто не трога­ло её. Она могла бы пройти по всем комнатам старого особняка без малейшего сердечного трепета. Польди умер; но ведь это даже хорошо. Даже не соверши он этого преступления, его смерть ровно ничего не значит. Скоро умрёт и она, и умрёт навсегда - но какая, соб­ственно, разница? Всё было полностью лишено смысла. Ах, если бы только можно было сохранить эту притуплённость духа, чтобы уже никогда не просыпаться в глупых слезах, оплакивая жизнь, которая не стоит ни единой капли из потоков плача, непрестанно теку­щих с самого дня безрадостного рождения этого случайного, злополучного, сиротского мира! Час смерти был часом радости, а не скорби; это в час рождения человеку надлежало скорбеть. «Назад, во тьму!» - кричала жизнь, само существование которой было оскорб­лением; только даже оскорбить её было некому.

Так она сидела, пока её не позвали к обеду, устроенному пораньше, ради тех, кто приехал издалека. Она ела, пила и разговаривала, как обычно, зная, что все присутствую­щие осудят её за бессердечие, но нимало не заботясь о том, что они скажут или подумают. Но люди судили о ней куда добрее и истиннее, чем она судила о себе. В её глазах они ви­дели глубинные тайники горя, запертые внутри цепким морозом неведомого отчаяния.

Как только все разъехались, Хелен тотчас вернулась к себе, не из стремления быть ближе к умершему там брату, а потому, что её омертвелая душа подсознательно искала себе пристанище в уединении. Она снова уселась у окна. Тоскливый день клонился к зака­ту, и приближалась не менее тоскливая ночь. Свинцовое небо стало ещё темнее, и она си­дела в ожидании вечера, как жертва в ожидании чудовища, которое вот-вот явится за сво­ей добычей и проглотит её.

И вдруг что-то, какое-то вторжение живительного света, заставило её поднять глаза. За окном, к западу от окна, где-то возле солнца, туман слегка рассеялся. Он становился всё прозрачнее и прозрачнее. Солнце так и не проглянуло: оно уже село, но над его гроб­ницей балдахином раскинулось слабое янтарное сияние, из каких ткутся грустные улыбки. В нём не было ничего сродни веселью. Но только тот, кто утратил свою печаль, но так и не обрёл былой радости, знает, насколько близкой к радости бывает печаль. Всякий, кому известны безликие тропы бесчувственной апатии, с радостью примет свою скорбь обрат­но, какие бы терзания не сопровождали её.

Бледно-янтарное полотно расширялось, словно разбавленное светом; под ним лежа­ла серость тумана, а над ним плотная синева, но не неба, а тучи. И такой тихой, такой по­корной, такой печальной и одинокой была его душа, что Хелен, казалось, навсегда ли­шившаяся сердца, вдруг почувствовала, как оно наполняется из глубинных источников и рвётся наружу. Из глаз её ручьями полились слёзы. И из-за чего? Из-за осветившегося неба! Так может, в мире всё же есть Бог, знающий, что такое печаль, и это Он развернул в небе Свои скорбные знамёна, чтобы протянуть неутешной душе руку сочувствия? Или это всего лишь безбожная игра света, которую сердце окрасило в цвета своего горя? Или, если человеческое сердце, явившееся ниоткуда, могло страдать, то, может, и природа, явившая­ся ниоткуда, тоже могла страдать вместе с ним, согласно откликаясь на невыразимые не­счастья человечества? Получается, что либо человек является созидательным центром ми­ра, и весь смысл, который он усматривает в природе, - это лишь отражение его собствен­ного лица в зеркале атмосферы, спроецированной им самим, и никакого утешения просто нет; либо человек - не центр вселенной, хотя она несёт в себе формы, цвета и элементы его разума; и тогда - о ужас! - он является единственным сознательным существом и объ­ектом гигантской насмешки несмысленной природы над мыслящим человеком! Розовое или шафранное, небо лишь издевается над ним