Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

и строит ему гримасы, а он остаётся самой жуткой пародией из всех, потому что одновременно не только насмехается сам и служит предметом для насмешки, но и мучительно корчится от всего этого издевательства. Люди вроде Баскома скажут мне, что всё представляется им совсем не так; я же, по самой луч­шей причине на свете, отвечу, что это действительно не так.

Сомнения не удержали Хелен от слёз, хотя обычно они мешают человеку плакать: перед глазами у неё было кроткое и грустное небо, а глубоко в сердце - озеро слёз, кото­рые теперь, вырвавшись наружу, не желали останавливаться. Она не знала, почему плачет, не знала, что именно сочувствие бледно-янтарного печального смирения принесло ей об­легчение. Она плакала и плакала, пока сердце её не начало понемногу оживать, а слёзы не полились прохладнее и свободнее.

- Ах, Польди! Мой милый, родной Польди! - невольно воскликнула она и упала на колени - не для того, чтобы поклониться небу и не для того, чтобы воззвать к Польди или молиться за него, да и вообще не для того, чтобы молиться; и всё же, пожалуй, это был не только сиюминутный порыв, порождённый старой детской привычкой произносить мо­литвы на коленях. Однако в следующий миг лицо её омрачилось. Ведь Польди больше нет! Она встала, начала беспокойно ходить по комнате, и неожиданно Леопольд словно живой восстал в её душе. Но что это? Её несчастный брат был одет в лохмотья всех не­добрых и несправедливых мыслей, какие она когда-либо таила о нём в сердце, а на лице его так же ясно отражались её дела, которые были ещё хуже! Она закрыла ему путь к единственному оставшемуся для него источнику покоя, утешения и надежды, и он обрёл всё это только благодаря своим друзьям, к которым она отнеслась с таким холодным бес­сердечием. И тут резвая память живо напомнила ей маленького, смуглого, робкого и ди­кого на вид индийского мальчугана, который лишь на мгновение устремил на неё нереши­тельный, вопрошающий взгляд, а потом кинулся прямо к ней объятья и прильнул к её груди. И как она оправдала его доверие? Конечно, она с самого начала приняла, укрыла и защитила его и готова была стоять за него до смерти, но в момент испытания оказалось, что она любит себя больше, чем его: ведь она готова была обречь его на мучения, только бы не навлечь на себя позор. Ах, Польди, Польди! Но нет, он уже не услышит её! Ей уже никогда, никогда не броситься к нему со словами сожаления и покаяния, не вымолить у него прощения и не рассказать ему, что теперь она увидела правду и поднялась над былой слабостью и себялюбием!

Хелен остановилась и грустно посмотрела в окно. Туман рассеялся, и янтарный по­кров над гробницей солнца стал ещё прозрачнее и чище. Она стремительно повернулась к кровати, где лежали её вещи, дрожащими руками надела шляпку и плащ, выбралась нару­жу через то же самое окно и спустилась в сад. Она невольно содрогнулась, когда отпирала калитку в тёмном, полуподземном проходе, но уже через мгновение спешила по лугу, и стылый воздух морозных сумерек, успевший стряхнуть с себя дневной туман, словно утешал и подбадривал её, давая ей силы. Рыжая корова всё так же жевала свою траву. Хе­лен остановилась и немного поговорила с ней. Эта корова тоже была для Польди другом, а Польди только что вернулся к ней в сердце, пусть даже ей никогда не суждено воочию обнять его, и теперь она спешила к одному из его лучших друзей, которых он, вполне за­служенно, любил даже больше, чем её и к которым она сама отнеслась совсем не так по­чтительно, как они того заслуживали и как хотел её брат. Быть рядом с ними означало для

неё быть рядом с Польди. По крайней мере, она будет рядом с теми, кто любил его и кто, несомненно, продолжал его любить, веря, что он всё ещё жив. К священнику она пойти не могла, но могла пойти к Полвартам. Никто не осудит её за это - разве только Джордж. Но даже Джорджу она не позволит встать между собой и последней, пусть призрачной воз­можностью приблизиться к Польди! Она останется свободной женщиной и скорее порвёт все отношения с Джорджем, чем лишится хоть капли этой свободы! Она не будет для него глиной, из которой он сможет лепить всё, что ему заблагорассудится!

Она открыла калитку, вошла в парк, и каждый шаг навстречу друзьям Польди при­бавлял ей силы.

Глава 26. Честный соглядатай

Когда она постучала в дверь сторожки, было уже почти темно. Ответа не было. Она постучала ещё раз, и ей снова никто не ответил. Она готова была в отчаянии повернуть назад, как вдруг услышала голоса: а что если они разговаривают о Леопольде? Наконец, после нескольких бесплодных попыток, она услышала на лестнице детские шаги; однако и они прошли мимо. Её явно никто не слышал. Хелен постучалась ещё раз, и дверь немед­ленно распахнулась.

На пороге стояла Рейчел. При виде гостьи её лицо озарилось такой милой изумлён­ной радостью, что одинокая, несчастная Хелен при виде этого лучезарного участия начи­сто забыла о гордости и в порыве простой благодарности за безмолвное, но такое красно­речивое радушие, наклонилась и поцеловала её. В следующий миг маленькие ручки обви­ли её шею, и Рейчел поцеловала её в ответ с такой кроткой лаской и сдержанной нежно­стью, которые удовлетворили бы самого привередливого критика подобных приветствий. Правда, Хелен к таковым не относилась: она почти никогда никого не целовала. Затем Рейчел взяла её за руку, отвела на кухню, пододвинула для неё кресло поближе к огню и сказала:

- Вы уж простите, но в гостиной огня нет, а джентльмены сидят у дяди. Ах, мисс Лингард, если бы вы только слышали их сегодняшние разговоры!

- А они говорили что-нибудь о моём брате? - спросила Хелен.

- Да они только о нём и говорят!

- А можно мне узнать, что это за джентльмены?

- Мистер Уингфолд и мистер Дрю. Они часто у нас бывают.

- А это тот самый. тот самый мистер Дрю, у которого лавка?

- Ага. Он один из лучших учеников мистера Уингфолда. Мистер Уингфолд привёл его к дяде, и с тех пор он часто к нам захаживает.

- А я не знала, что. что мистер Уингфолд берёт учеников. Боюсь, я не совсем по­нимаю, что это значит.

- Просто в Гластоне появились люди, которым захотелось