Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой
Она долго смотрит вслед удаляющимся фигурам. Крепкая Маргарита поддерживает хрупкую свою подругу, но та уже и сама шагает тверже. И почти не горбится. Хотя горе, согнувшее ее плечи, не всякому перенести. Ох, беды человеческие… Матушка Иоанна расправляет плечи – ее груз тоже ей самой тоже иногда кажется неподъемным, да кому ж еще нести?
За ее спиной меж тем из подвала вытаскивают девочку – постарше той, с цветами, эту матушка помнит, все звали ее Ришкой. Еще бы не помнить, полгода в одном подвале…
* * *Нацбатовцы выгоняли их из келий, огрызаясь, что им «для обороны надо». Кого посчитали слишком неторопливым – тащили волоком во двор, где такие же «захысныкы» сгоняли монахинь в кучу, подталкивая их дулами автоматов. Иоанна – тогда еще просто монахиня – родилась сорок лет спустя после той, Великой войны, но ей все казалось, что вот-вот раздастся не «шевелитесь, курицы», а «шнелль, шнелль». Потом повели к микрорайону – монастырь стоял на границе старого поселка и новостроек, которые тоже были далеко уже не молоды. Иоанна помогала матушке Сергии, старалась успокоить сестер, а сама все оглядывалась на храм, в который таскали какие-то ящики. На одном она различила метку «взрывоопасно». Но, может, померещилось в сумерках?
Шли недолго. Остановили возле одного из ближайших домов, велели лезть в подвал. Сестра Евфимия, спускавшаяся впереди, споткнулась, охнула испуганно:
– Тут кто-то есть…
И сразу – гомон. Негромкий, но явственный. Вспыхнула спичка – а может, зажигалка. Потом еще несколько. В их неверном свете стало видно, что людей в подвале – немало. Человек двадцать, а может, и сорок. Она узнала деда Антона – тот когда-то подрабатывал в монастыре мастером на все руки, несколько лет назад сказал, что сил уже нет. Старик совсем. Тех, что помоложе, уже успели мобилизовать, тут остались почти только женщины и дети.
Согнали, похоже, всех жильцов. А снаружи крупно написали «В подвале люди». Чтоб злые москали не стали обстреливать – на верхних этажах «захысныкы» устроили укрепления. Но это Иоанна узнала позже, а тогда подобралась к низким подвальным окошкам – с одной стороны можно было видеть оставленный храм, едва различимый на уже потемневшем небе. А потом – все окошки вдруг озарились. Ярко, как днем. От грохота заложило уши. И еще раз. И еще.
Наутро она опять приникла к окошку: храма не было. Развороченный центральный неф зиял отверстой раной, за ним виднелись огрызки стен, ограждавших боковой придел. Остальное лежало в руинах. В грудах кирпича и камня кое-где золотились обрушенные главки. Дальше виднелись почерневшие стены трапезной и чудом уцелевшей колокольни. На них даже главки сохранились – частично. Облицовка луковиц сгорела, но кресты еще держались на обугленных каркасах.
Появившийся через несколько часов «захыснык» зачем-то стал объяснять:
– Видали, как вечор рвануло? Вовремя мы вас оттуда вывели. Москали по монастырю «Ураганом» шмальнули.
Возражать никто не стал. Только потом, когда «захыснык» ушел, принялись перешептываться:
– Да какое ж это РСЗО? Думают, мы дураки, не отличаем? Сами и взорвали, ироды.
Сестры, приученные к смирению, успокаивали перепуганных людей. И даже как-то всех организовали – кто знает, сколько придется тут просидеть. Вода была в чудом уцелевшей колонке, что торчала не доходя до разрушенного храма. За водой выпускали два-три раза в неделю. И за продуктами – магазинчик на соседней улице, как ни удивительно, проработал всю зиму. А у кого-то из подвальных сидельцев и по квартирам кое-какие запасы остались. Многое разграбили «захысныкы», но они предпочитали готовое, пакетами с перловкой или мукой пренебрегали.
Потом их и выпускать перестали. За водой выбирались ночью, потихоньку, сходя с ума от страха – сейчас пристрелят. Тетку Липу из двадцать третьей квартиры снял снайпер. До колонки она не дошла шагов десяти. Так и лежала там, цепляясь застывшей рукой за пробитую канистру.
Зима, к счастью, выдалась мягкая. Болели от подвального холода и сырости многие, но умерла только матушка Сергия. Иоанне пришлось взять руководство на себя. Ей было страшно, но – кто-то же должен успокаивать перепуганных, измученных людей, говорить им: день пережили, завтра другой придет. Подсчитывать и помогать распределять небогатые запасы. Придумывать, чем заделать окошки, чтоб из них не тянуло стылым ветром, уговаривать, что холод опасен, а темноту можно потерпеть, тем более, что один из проемов дед Антон сумел затянуть толстым полиэтиленовым мешком из-под сахара, все-таки не кромешный мрак. Учить людей молитвам – с ними становилось легче.
Весной канонада стала громче и чаще. Потом превратилась в почти непрерывную. Потом в ее грохот стали вплетаться новые звуки – покашливание гранатометов и легких минометов, стрекот пулеметов, а затем – и автоматных очередей. Потом остались только они – совсем редкие и словно вдалеке. Но за водой выбирались все равно ночью – стереглись.
Только одно из окошек разобрали – снаружи ощутимо потеплело, а сидеть в темноте уже сил не осталось.
И однажды в проем просунулась голова в стянутой набок балаклаве:
– Есть кто живой? Ага, слышу. Милые, родные, посидите еще чутка, недолго. Дверь подвальную эти уроды заварили и завалили дрянью всякой. Мы пытаемся ее расколупать, но… Поесть-попить сейчас вам спустим. Потерпите?
– Потерпим, – в один голос отозвался подвал.
И руки – одна, другая, десятая – потянулись к заделанным окнам, яростно отдирая доски, щиты, жесткую полиэтиленовую пленку, бетонные обломки, выдергивая ошметки тряпья и подгнившей ваты…
И когда парень вернулся, окна были уже освобождены.
– Родненький, а может, ну ее, ту дверь? Может, вы нас через окошко?
– Какие вы молодцы! – восхитился он. – Так и правда быстрее будет. Сейчас кто-то к вам спустится, будет снизу помогать, а мы тут уже примем.
* * *– Дяденьки солдаты, а вы Веру Павловну спасете?
Один из тех, кто принимал снаружи подвальных сидельцев, наклоняется ниже, кричит туда, в окно:
– Костыль, у тебя там неходячие, что ли?
– Та ни, – девочка тянет его за рукав. – Вера Павловна не тут, она во-он в том доме живет. Она учительница наша… то есть она на пенсии, но все равно учит, тех, кто хочет… только она на коляске, давно уже. А
