Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой
Потом и Нина перестала приходить. Снаружи гулко била канонада. Все ближе и ближе. Вера Павловна, всегдашняя атеистка, молилась шепотом: боженька, помоги им! Миленькие, родненькие, приходите скорей…
Но пришли другие.
– Ось бабка какая! – почему-то обрадовался один. – Лежачая, во!
Другой не понял:
– И чо?
– Чо, чо, сюрприз москаликам приготовим. Она ж на помощь звать станет, они бросятся ее спасать – ну и вот, – он делал что-то странное, тянул какие-то проволоки, что-то привязывал, чем-то звенел, гремел, постукивал.
С кровати было видно плохо, только один раз Вера Павловна разглядела что-то похожее на гранату. Господи!
– Хитрый ты, Мыкола, – восхитился тот, что говорил «и чо».
– А то ж! Ты пока давай коляску ейную разбери, мне железяки нужны. И пошарь на кухне баклажку какую, воды налей.
– Воды-то на хрена?
– Тю, ты дурень! Без воды бабка мигом помрет. А так, глядишь, подольше протянет, я тут ейным спасителям мно-ого чего приготовил. Даже лепестков не пожалел. Может, парочку орков накроет, а может, и десяток.
Для верности бывшую учительницу примотали к кровати. Только ноги, но и того было довольно. Да не веревкой, проволокой. Веревки она бы зубами перегрызла, ногтями процарапала – уж дотянулась бы как-нибудь. Но проволоку накрутили умело, концы, которые можно было бы распутать, уходили куда-то под кровать. А там, где несколько витков проволоки врезались в ее щиколотки, тяни не тяни, дергай не дергай – бесполезно. Она пыталась, честное слово, пыталась.
Стрельбы снаружи не слышалось уже третий день. Голоса иногда доносились. Мужские. Грубые, но… другие. Матом не брезговали, но Вера Павловна слушала его, как музыку. Пришли! Русские пришли!
Она грызла пальцы, чтобы не закричать. Кричать было нельзя. Мины. Ее заминировали. Дикость какая-то. Так не бывает! Но это было.
Жить хотелось до звона в голове. Она ведь не старая! И преподавать могла бы и на коляске. Видеть, как в детских глазах вспыхивает искра интереса…
Но звать на помощь было нельзя.
Боже, забери меня, молилась Вера Павловна. Не надо меня спасать, пусть они живут, а я… я уж как-нибудь…
Но, должно быть, осматривали все дома, не только те, откуда доносились мольбы о помощи. И когда за плотно закрытой комнатной дверью послышались голоса – значит, спасители уже вошли в ее квартиру… Вера Павловна, собрав все, какие только остались, силы, закричала:
– Не входите!
В глазах потемнело… И в этой темноте словно звезда вспыхнула… Боже, почему ты их не пощадил?!
* * *– Вот с-с-сволочи! – услыхала она совсем рядом.
– Вы… взрыв… – едва выговорила Вера Павловна.
– Что вы, бабушка, никакого взрыва, мы дело свое знаем. Просто вы, видать, вдохнули слишком глубоко – ну чтоб закричать – вот и сомлели. Бывает. Ничего, все уже хорошо, а будет еще лучше. Вот водички попейте, сейчас мы вас вынесем. Коляску вашу нелюди сломали, но уж как-нибудь новую соберем, мы рукастые, русский солдат смекалкой богат!
– Халтура, они не только коляску сломали, – сквозь зубы проговорил еще один голос, откуда-то от изножья кровати. – Они ее привязали. Проволокой… С-с-с… простите, бабушка, вырвалось.
– Ну, Боксер, ты даешь, у тебя кусачек, что ли, нет? И аптечку давай, проволока-то врезается, а микробов на ней…
– И ржавая вдобавок, – буркнул тот, кого назвали Боксером. – Ох ты, пакость! Бабушка, пальцами можете пошевелить? Ну или просто ногами… ступнями… черт!
Вера Павловна послушно пошевелила и ступнями, и пальцами, подумав, что ноги-то грязные, стыдно-то как. Но она же не виновата!
– Больно, – сообщила она. – Щиплет и дергает.
– Щиплет и дергает – это отлично, – обрадовался боец с чудным прозвищем Халтура. – Значит, ноги живые, просто воспалились очень. Давно вас тут оставили?
– Три… нет, кажется, четыре дня… Они воды мне оставили… чтоб я раньше времени не сдохла.
– Не плачьте, бабушка, теперь все будет хорошо. Вы ведь Вера Павловна?
– Откуда вы…
– Девчонка из соседнего дома – ну или не соседнего, неважно – когда их из подвала вытаскивали, к Ежику, это боец, Ежиком кличут, девчонка к нему кинулась: спасите, говорит, Веру Павловну! А мы и так уже на этом доме работали. Сюрпризов нам эти гады оставили – целый арсенал.
– Спасибо вам… – голос осекся, она всхлипнула.
– Да за что спасибо-то? – как будто удивился Халтура. – Как иначе-то?
– Вера Павловна! – подал голос Боксер, обрабатывая раны на ее ногах. – Не туго?
– Спасибо вам… – повторила она.
– Тю! – Халтура вдруг присвистнул. – А коляску-то они не разломали, а разобрали, кое-чего не хватает, но восстановим в лучшем виде. Самодельная, похоже, – хмыкнул он. – Кто ж вам такую штуку спроворил?
– Михалыч, – вздохнула Вера Павловна. – Его… забрали. Давно уже.
– Если не дурак, сообразит сдаться. Ну и если повезет. Боксер, коляску прихвати, собери там все, что найдешь. Пойдемте, бабушка, – Халтура подхватил ее на руки и бережно понес из страшной комнаты наружу.
Туда, где продолжалась жизнь.
* * *К храму они, конечно, пройти не сумели, даже к самим развалинам подойти не удалось – почти за квартал их остановил казачий патруль, двое рослых хлопцев в папахах. У того, что постарше, борода лопатой почти скрывала лицо, только глаза сурово посверкивали, у второго, совсем молоденького, вокруг веснушчатого лица вились соломенные вихры, а на нежном, почти детском подбородке красовалась трогательная ямочка.
– Куда, дамы? – молодой заступил им дорогу.
– Туда, – твердо заявила Маша, искоса поглядывая на матушку Иоанну – почему та молчит? Ведь она-то точно имеет право!
– Никак невозможно, – почти с огорчением сообщил бородатый. – Бандеры, ироды, всю территорию заминировали. Монастырь-то вроде уцелел, ну, более-менее, только там саперам работы не на один день. И то, что от храма осталось – тоже. Растяжка на растяжке, ловушка на ловушке.
– Вы разве не понимаете? – Маша едва не плакала. – Там кресты на земле, а под завалами иконы – они же…
Игуменья молчала. Машу ей было жаль – едва-едва женщина ожила, почувствовав, что нужна, что жизнь продолжается – и останавливать ее энтузиазм было… жестоко. Но идея копаться в заминированных развалинах выглядела, мягко говоря, не самой разумной.
– Чего это мы не понимаем? – словно бы удивился молодой. – Все мы понимаем, чай, не басурмане какие. Да и не впервой. Думаете, ваш храм первый, над которым так надругались? Мы привычные. Кресты поднимем осторожненько, и иконы, если под завалами, со всей бережностью достанем и сохраним.
– Не первый, – подтвердил бородатый. – И, боюсь, не последний. Да только святыни не порушишь, они возродятся. Как мой батя, царство ему небесное, говорил: небо не ранишь мечом, икону хоть топором руби, а Богородице это ни на волос, ни на зернышко не повредит. Только собственную душу загубишь…
Маша нахмурилась, даже теснить молоденького казачка перестала. Именно эти слова ей говорила матушка Иоанна. Наверное, потому сейчас и молчит.
Из-за спин казаков появились еще двое: один – похожий на
