Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой
Потом Сталинград. Отправили меня как-то в разведку, я бабушкин подарок снял и в землянке оставил – и что же? Засекли нас, из минометов накрыли, до своих мы чудом каким-то добрались, а Славку Вотякова осколок мины уже на нашем бруствере догнал. Он на меня навалился, я и не понял, тащу – мы же, считай, уже дома… только в окопе и увидел, что он мертвый. Больше я ладанку бабушкину не снимал, разве что в бане. Кстати, о бане. Мы же вроде все идейные были, религия – опиум для народа, бессмертие души – поповские байки… А вот уже после Курска зашли в один городишко да в местную баню всем скопом набились. Гляжу, а крестики, почитай, у половины. У кого обычные, уж не знаю, где они их брали, у кого, не поверишь, из патронных цинков вырезанные, а у одного, помню, увидел странный такой крестик, явно самодельный, но непонятно из чего. Оказалось, из осколка, который из парня медики вытащили, еще бы чуть – и в сердце. Вот он и выточил, пока в госпитале валялся.
Так что я бабушкину ладанку берег. Курск прошел, Брянск и Смоленск освобождал. Потом Минск, потом южная Польша – у Зеленой Гуры эсэсовцы такие бешеные были, мы трое суток ни разу глаз не сомкнули. Из той роты нас трое осталось – я, Мишка Кустодиев да Васька Цыганчук. Так я и прошел всю войну, как бабушка обещала: живой и почти невредимый. Только до Берлина не добрался, накануне Берлинской операции меня осколком в плечо долбануло. Кость вроде цела, так, чутка по ней царапнуло, а рука плетью висит. Меня, конечно, в госпиталь. Я-то упирался, но однорукий – что за вояка? Потом-то она очуняла, да все уже закончилось. А мог бы на рейхстаге расписаться…
* * *Пиджак деда походил на кольчугу. И тяжелый был, что та кольчуга – Красная Звезда, орден Славы третьей степени, орден Отечественной войны второй степени (на сорокалетие Победы и первую добавили), а медалей и вовсе не счесть.
Но пиджак появлялся из шкафа только перед нечастыми торжествами. Не ходить же на рыбалку, звеня орденами и медалями, правда? Или с рубанком управляться. Руки у деда Сергея были золотые: он и правнука плотничать, кирпичи класть, грибы искать и колодец чистить выучил. Хороший был колодец возле дедова дома. Хотя в источнике возле Святого озера, прав был приснившийся новгородец Пахом, вода сладкая, словно в раю черпали. На Святое озеро Федю тоже дед водил. И часовню показывал.
Вроде и ничего в ней не было особенного: небольшая, с острой конической крышей, изрядно побитая временем. Амбарный замок слетал, стоило дернуть посильней, но и внутри смотреть было не на что: ни образов, ни фресок, пустое квадратное помещение…
Вот только шагнув внутрь, ты словно попадал… куда-то. В какое-то иное время. Или вовсе между временами. То лязг оружия слышался из-за подслеповатых окошек, то чужая речь, то «лжешь, не возьмешь!» Из облупившихся грязных стен выступали то яркие росписи, то лики святых, озаренных не то лампадками, не то собственным светом.
– Почему она… такая? – не понимал Федька. – Пишут, что храмы тут и там восстанавливают, а наш словно невидимка.
– Восстанавливают, да то все больше не от Бога, – ворчал дед. – Им нынче весь Бог – деньги. И на храмы жертвуют не от души, а чтоб Бог им с процентами вернул. Как будто он банкир или чиновник продажный. Ты – мне, я – тебе. А Он в душах читает, Ему взятки без надобности.
После смерти бабушки Любы дед словно увял, начнет что-нибудь рассказывать – и застынет на полуслове. Да и Федьке беседы с дедом как будто наскучили. Кому сейчас интересны все эти выдуманные чудеса и забытые подвиги? Он поступит в МГУ, выучится на крутого адвоката, будет жить в самом центре, вокруг будет толпа приятелей, красивых девушек, и журналисты станут наперебой выпрашивать у него интервью.
Москва с налету не покорилась. Ну и ладно, думал Федька, армия – это всего год, переживу. Ничего страшного. В самом деле, ничего страшного или особенного с ним за этот год вроде бы не случилось, разве что Россию повидал – аж до самого Дальнего Востока и Курильской гряды. Города, заводы, строящийся космодром «Восточный», где от грандиозных масштабов захватывало дух… И – контрастом – тихие неспешные реки, отражающие золотые маковки церквей, заснеженные вершины камчатских сопок, неправдоподобно яркие звезды…
И как-то само вышло, что ни на какой юридический он после армии поступать не стал. Пошел на архитектурный. Вспомнил, как дед Сергей объяснял ему, что такое – построить избу одним топором. Да чтоб стояла не годами – веками.
Дед слег, когда Федька сдавал экзамены. «Ничего, – думал парень, – вот поступлю – то-то он обрадуется, сразу встанет». И как раз искал свою фамилию в списках поступивших и смотрел в телефоне, как быстрее и удобнее добраться из Москвы в Кострому, а оттуда в Некрасовку, когда позвонил один из троюродных братьев: дед Сережа умер.
На похороны Федька не поехал. Испугался, что вместо деда Сережи, который, казалось, все умел и все знал, в памяти останется мертвое осунувшееся лицо в траурных цветах.
Выучился, работать начал, и успешно, но в Некрасовке так больше и не появился.
И вот сейчас, когда руки еще помнили тяжесть приснившегося копья, стало ясно: надо ехать. Туда, к крохотной часовенке, к старому дедовскому дому, к длинному озеру, где бьют невидимые ключи, к скрытому в сокровенном месте источнику, вода в котором «сладкая, будто в раю черпали». Словно сама та земля властно звала его к себе.
Он сам себя не узнавал. Разве земля может звать? Она же не одушевленная! Ан нет. И одушевленная, и может, и зовет. Да так, что и уши не заткнешь, и не отвертишься.
* * *«Ласточкой» до Костромы можно было долететь часа за четыре, но Федор не торопился. Дорога была частью предстоящей встречи. Поезд, отходящий с Ярославского вокзала в половине первого ночи, назывался «Россия», и в этом тоже был некий знак: когда-то он, отслужив, возвращался с Дальнего Востока – через всю Россию! – именно поездом.
Вагон – он выбрал плацкартный – шел полупустым. Глядеть в заоконную темноту, прихлебывая чай, было странно: там проносились редкие «звезды» – огни полустанков, поселков и переездов. Словно поезд был космическим кораблем, несущимся к неведомым планетам.
Темнота и мерный перестук колес убаюкивали…
…под ногами слабо похрустывала стерня –
