Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой
– Ты, Пахом, хоть и крестишься, и образам кланяешься, а молвишь подчас, точно бусурманин некрещеный, – обиделся Липат. – Вздумал века считать! Да, может, обмолвился кто, передавая, а ты как Фома неверующий, тебе бы пальцы в раны Христовы вложить, тьфу. Да мало ли образов на Руси так обреталось? И старым людям не верить грешно, пожили они поболе и повидали не чета нашему. С чего им плести-то?
– Да красного словца ради! – не унимался Пахом. – Нешто не слушал я тех баек при лучине? В поморы ходил, там ночь в полгода бывает, и чего делать, коли темень да зима? Только по закуткам сидеть да басни травить – то про кита с рогом, как у индрика-зверя, то про самого индрика, что под землей ходит…
– Полно вам, – остановил их степенный Яков, самый среди них старший и успевший на своем веку не раз с ворогами рубиться – вон, шрам поперек пустой правой глазницы остался на память не то от сабли бусурманской, не то от стрелы. – Чего лясы точить, татарва-то уж близко. К битве-то успеете приготовиться?
– Да что там! – Пахом шевельнул навершием полуторасаженной рогатины. – Готовы давно.
– А к смерти-то? – серьезно спросил Яков. – За разговорами-то пустопорожними страх скрываете, а от правды не уйти, судил нам Бог здесь сгинуть.
– Может статься, еще и не сгинем, – буркнул Пахом. – Чего заранее саван шить да в могилу ложиться? Глядишь, и нам Пресвятая Богородица поможет.
Не выпуская ни рогатины, ни щита, он стащил с головы суконную шапку – невеликая замена шелому, да все ж лучше, чем никакая – и тяжело, размеренно перекрестился:
– Бог – свидетель… – тяжелый голос его на миг дрогнул. – Бог – свидетель: коли устоим, не поляжем в этой сече – вернусь к отцу Иову и своим топором выстрою ему храм. Людей-то по окрестным селам немало, а дома Божьего не сыскать, за версты и версты в Кострому ходят.
Надев шапку, он поднял глаза к небу, словно видел там будущий храм.
И перехватил поудобнее рогатину – конница смотрелась уже не налетевшей на поле стаей саранчи, а именно конницей. Да только саранча, она и в человечьем облике – саранча. Но во взгляде Пахома не было ни тени страха, он даже чуть улыбнулся:
– Что, братцы, дадите со мной такой обет?
– Дадим, – нестройно ответили остальные.
Только Федька замешкался. И торопливо, словно боясь, что его заминка может все разрушить, пробормотал:
– Обещаю. Бог мне свидетель.
* * *Открыв глаза, Федька тут же зажмурился – так ярко било в них солнце, и таким странным выглядело все вокруг. Просторное чистое окно, мягкое, шелковистое на ощупь одеяло, клетчатая рубаха, свисающая с толстого кресла. Ни щита, ни копья… Это был… сон?
Такой взаправдашний, что именно реальность двадцать первого века казалась выдумкой.
Может, память предков существует? Оттуда, из-под Костромы, из деревни Некрасовки происходил род Федьки. Там жил его прадед – дед Сергей. Он-то и рассказывал, как горстка ратников сумела отстоять Кострому от татарской орды. Потом это назовут битвой у Святого озера, хотя сражались, строго говоря, не у него, а за Волгой. И здесь же потом ополченцы Минина и Пожарского разбили войско Тушинского вора – Лжедмитрия II – ляхов да наших вероотступников.
Дед Сергей так и говорил – вероотступников. На войну ушел комсомольцем, им и остался, но в окопах Сталинграда обрел веру.
– Готов был потому что… – рассказывал он. – Когда фашист напал, мне до призыва год оставался. Но я, само собой, сразу в военкомат, а там долго не рассусоливали: давай в пехоту-матушку, завтра явишься на вокзал, там сборный пункт маршевой роты.
Пошел я собираться. Мать, конечно, в слезы, сестры ревмя ревут. А прабабушка моя, Вера Иустовна, Царствие ей Небесное – старая уже была, все на печи лежала, мерзла даже летом – кое-как вниз слезла, в сторонку меня потянула и тихо так на ухо:
– Как солнце сядет, со мной пойдешь.
Мне-то собираться надо, да чего там собираться, ложка да кружка да хлеба краюшка, а штык выдадут. Прабабку свою я, хоть и любил, но боялся. Бывало, дома заведу, как в комсомоле учили, просветительскую беседу про «поповские враки», а она только глянет – у меня слова в горле застревают… Так что не послушаться мне и в голову не пришло. Вечером вышел на двор, только за лесом последний закатный отсвет пропал – она уже рядом. На клюку опирается, «Идем, – говорит, – тут недалече».
Привела она меня к Святому озеру. Вернее, сперва к часовне. В ней тогда сено сваливали, да все равно… Бабушка Вера двери отомкнула – они с внутренним засовом были, а ключ-журавль у каждого в деревне имелся. Вошли, она на колени – и шепчет. Для сена-то срок еще не пришел, но с прошлого года ошметки на полу остались. А она молится. Я жду. Даже закурить хотел, да замер: посветлело вокруг, словно свечи зажгли, хотя свечей там никаких не держали, сено же. На восточной стене вдруг светлое пятно увидел, ну вот как от прожектора, что ли, а посередине лик Спаса. Строгий такой, спокойный.
Меня как-то проняло. Не страхом, но… Точно в душу мне тот Спас глядел. Насквозь. Зажмурился я. А глаза открыл – нет ничего, будто и не было. Темно вокруг, как и полагается по законам Мироздания. И бабушка уже с колен поднялась, стоит, на клюку опершись – может, и не вставала на колени-то? У меня в голове уже полный туман образовался. А она мне сверточек подает, совсем невеликий:
– Молилась я, чтоб вернулся ты живым да не калекой. Война-то долгая будет, твое поколение, почитай, все поляжет. Из твоего класса школьного один ты вернешься.
– Да что ты говоришь! – возмутился я. Мы-то ведь тогда фильмов насмотрелись, свято верили, что даже если и война, обойдется все малой кровью и на вражеской территории. Да только жизнь – это не кино.
– Что есть, то и говорю, – не сурово она это сказала, а как будто печально, что ли. – Ладанку сохрани и носи на груди, там образ, что тебя обережет. Тогда вернешься к своей Любушке…
Эх, вот откуда она знала? Я ж к прабабушке твоей тогда не то что не сватался, я близко не подходил, издали любовался, она самая красивая была на всю Некрасовку, ежели не на всю Кострому. А она – знала!
– Будешь, – говорит, – носить – вернешься. А коли снимешь или шнурочек оборвешь да потеряешь – тут тебя смерть и найдет. Надевай, перед рассветом у ключей водой омойся и ступай на свой сборный пункт.
И вот хоть и молод я был, и голова лозунгами комсомольскими
