Холодные ночи детства - Тезер Озлю

Соседняя комната – спальня родителей и одновременно гостиная. Здесь самый новый ковер. В оставшемся от двуспального дивана пространстве стоят четыре больших кресла. Шторы от солнца – в цвет кресел, за ними тюль. Новые, они полностью защищают окна от солнца. Утром постель родителей собирают, переносят в нашу комнату, диван складывают и накидывают на него покрывало.

(Этот их дом забит вещами. Всё распихано по углам.)

Между отцом и матерью словно нет ни тепла, ни любви. Мать каждым жестом дает понять, что никогда не любила его как мужчину. Как все мелкие буржуа, они связаны лишь необходимостью обязанностей. Каждое утро и каждый вечер такая безлюбовная пустота.

Гостей в доме ни мало ни много. В основном это «преданные долгу и отечеству» супружеские пары. Принимаем их в этой комнате. Льем одеколон на руки по обычаю, угощаем леденцами, затем чаем со сладким печеньем. На праздники даем ликер и шоколад. Когда приходят гости, больше всех разговаривает отец. Темы всегда одинаковые: школа, работа, успех, стычки с начальством, успехи детей. Снова школа. Снова работа.

Старший брат живет комфортно. У него своя комната. Книжный шкаф, гардероб, газовая печка, которую он может зажечь когда захочет. Он заставляет меня чистить ему ботинки. Прежде велит мне тщательно счищать грязь. Стены его комнаты скрыты за книгами. Он обращается с ними очень бережно. Не позволяет брать без разрешения. Но как только он уходит, я пробираюсь к нему. Я всегда читаю «Бульвар тумана»[5] – то ли потому, что сама пересекаю его каждый день, то ли из-за того, что книга отражает чувства в пустоте, то ли потому, что все о ней говорят. Корабли на якоре. Тоска по далеким портам. Мечта о недостижимой влюбленности.

В фильме «Посредник» мальчик бежит по широкой деревянной лестнице аристократического особняка наверх, в свою комнату. Оставшись один, он раздвигает шторы. Смотрит в небо. Луна в облаках. Ее хорошо видно. Какой загадкой кажется весь мир и вселенная. Как луна, на которую смотрит тот мальчик. В пустоте.

Дом украшают фикус и герань: герань на кухне, фикус в гостиной. (Фикус я и по сей день не люблю. Он напоминает мне о тяжелой, душной атмосфере в домах среднего класса или о прокуренных конторах, где обычно дела на лад не идут, а сотрудники целыми днями листают газеты и пялятся в стены.)

Прихожая выложена камнем. Темно. Из нее двери ведут в комнаты и кухню. Здесь же мы едим. Отец, чтобы не тратили много электричества, всегда выбирает лампочки, дающие яркий свет. Если свет горит в пустой комнате, отец впадает в ярость.

В прихожей перед встроенным буфетом отец устраивает уголок Ататюрка[6]. Здесь стоит позолоченный бюст Отца республики. Рядом на маленьком металлическом древке – красный атласный флаг с вышитой звездой и полумесяцем. Отец иногда, особенно в национальные праздники, требует, чтобы мы все вместе пели турецкий гимн – «Марш независимости». Когда никто не хочет петь с ним, он поет один своим звучным, громким голосом. Когда по радио передают гимн, отец встает навытяжку. Требует того же от нас.

– В доме не стоят навытяжку, – сопротивляемся мы.

Его воодушевляет «Марш Харбие»[7] и народные песни приграничья.

В солнечные дни кухня заливается утренним светом. Отсюда видна мечеть Фатих. Позже нагромождение многоэтажек закроет весь вид. На каждом балконе – сложенное старье, из каждого окна – крики, из каждого дома – песни по радио, ни мгновения тишины.

Мысль о смерти преследует меня. Днем и ночью думаю о самоубийстве. Особой причины нет. Жить или не жить – всё равно. Только тревога. Тревога, толкающая меня попробовать убить себя.

Однажды я встаю среди глухой ночи. Все спят, как всегда. Дом холодный. Я стараюсь не шуметь. Глотаю горсти накопленных лекарств. Чтобы не вырвало, заедаю хлебом с вареньем. Я юная девушка. Готовлюсь весь день, чтобы мертвое тело было красивым. Словно есть кто-то, кому я хочу отомстить красивым мертвым телом. Хочу восстать против домов, кресел, ковров, музыки, учителей. Хочу восстать против правил. Крик! Пусть ваш маленький мир останется вам. Крик! Тихонько возвращаюсь в постель. У меня не остается времени думать о смерти и небытии. Перед глазами картины, напоминающие цветные поля. Ничего страшного. Бегу по полям. Словно не живу в приморском городе. Только поля. Я одна среди травы, что клонится от ветра. Скоро смерть заберет меня.

Просыпаюсь и первым делом вижу грязную наволочку. Читаю буквы «П. K.». В голове сразу расшифровка: «психиатрическая клиника».

«Спасли меня! – думаю я. – Лучше б не спасали».

Начинаю плакать.

– Какая ты аккуратная девушка, – говорит какая-то пациентка.

Смотрю на свое тело. Всё в синяках. Девушка на соседней кровати сразу заговаривает:

– Ничего не бойся. Побудешь здесь немного. Тебя надолго не оставят. Место неплохое. Я студентка. Мне здесь хорошо. Привыкаешь. Полюбишь клинику… Останься, увидишь…

Не слушаю ее. Но мысль остаться здесь приводит меня в ужас. Меня зовут. Ждали, пока проснусь?

– Я ухожу, – говорю я остальным пациенткам.

– Не уйдешь! Отсюда не выйти! То, кто думает, что сможет уйти, – сумасшедший! – говорят мне они.

– Но я ухожу!

Пациентки идут за мной следом, и в коридоре собирается уже небольшая группа.

– Думает, что выйдет! – кричат они наперебой.

Меня действительно выпускают.

Не помню ни секунды из двух с половиной дней сна. Мы дома, в прихожей. Приходит Гюнк. Отец предлагает нам обоим инжир:

– Как можно думать о смерти, когда есть такие вкусные вещи?

(До сих пор не знаю, осознала я или нет истину его слов.)

Мысль о самоубийстве отпускает меня. Буду ждать естественной смерти, как все.

Брат спрашивает:

– Зачем ты это сделала?

– «Церемония с котлом», Зюбюк[8], – отвечаю я ему.

Как и во всех домах на задворках, по воскресеньям у нас стоит невыносимый гвалт. Чаще всего вся семья дома. Отец по воскресеньям даже не снимает пижаму. Мать весь день проверяет контрольные работы учеников. Отец – инспектор. Дома он постоянно пишет отчеты. Затем читает их вслух.

По воскресеньям кипятят воду для мытья. Моемся по очереди. В холодные дни в комнату с печкой приносят большой медный таз. Наклоняем головы, моем волосы. Затем садимся в таз, моем тела малым количеством воды. Купание устраивает Бунни. Выливает грязную воду в ведро. Выливает воду из ведра в ванну, приносит чистую горячую. Бунни не устает. Она нас моет, чистит печь, выливает грязь. Она всю жизнь делала только это. Она может даже руками дотронуться до огня.

Ее мир – стирка, мытье посуды, молитвы, пост и рынок по средам. Никто не предлагает ей больше. Она и не просит. Выливая последнюю воду, благословляет нас арабскими молитвами.

– Бога нет! – дразним