На бальной площади Согласья. Стихотворения. Проза - Лидия Давыдовна Червинская
Я жду не любви, а прощенья,
но трудно – я знаю – прощать…
За грусть, за безумную нежность,
за памяти светлый мираж,
такой же, как моря безбрежность,
как южный любимый пейзаж —
причудливых лоз равномерность
и пальмы у розовых дач…
За бедность мою и за верность,
за праведный смысл неудач.
За то, что взволнованность эта
с годами опасней, темней…
За счастье короткого лета,
сгоревшего в несколько дней.
Сентябрь
Жить в трезвости и созерцаньи,
в закате праздничного дня —
не замерзая без огня.
Зачаровать свои желанья,
прозрачно думать, слушать чутко…
Печальной музыкой рассудка
заполнить годы пустоты —
забыть, но не предать мечты.
А память о возможном друге,
как солнце осени на юге,
как нежность золота мимозы,
воображеньем создавать…
И, сохраняя в сердце слезы,
их никогда не проливать.
На юге осенью… о прошлом не жалея,
жить сдержанно и щедро на просторе.
Не ждать письма, не помнить утром снов.
За виноградником сосновая аллея,
спокойное на горизонте море
и волны у песчаных берегов.
Дорога в гору, где цветут агавы
и голубой, как небо, автокар
уходит в мир волненья, счастья, славы…
Юг, добрый юг… Тот, кто не ждет награды,
кто неудачлив, болен, грустен, стар,
о ком не помнит враг, кому друзья не рады,
тоскует так по свету твоему…
Нет в этом мире равного ему.
Свободны мысли от гипноза
влюбленности… но чувства те же.
Цветет на южном побережье
пушистым бархатом мимоза
и озером белеет море…
Бьет колокол – который час?
Проходит вечер в разговоре…
Как трудно каждому из нас:
тому, кто безрассудно любит,
тому, кого раздумье губит, —
у каждого своя тоска.
На берег вытянуты сети,
Всё помнит о минувшем лете,
мечтает и грустит слегка.
1939
Помню жестокие женские лица.
Жар иссушающий. Страх.
Как человек, поседела столица
в несколько дней, на глазах.
Долго над ней догорали закаты.
Долго несчастью не верил никто…
Шли по бульварам толпою солдаты —
в куртках, в шинелях, в пальто.
Не было в том сентябре возвращений
с моря и гор загорелых людей.
Сторож с медалью в аллее осенней
хмуро кормил голубей.
В каждом бистро, обнимая соседа,
кто-нибудь плакал и пел.
Не умолкала под песню беседа —
родина, слава, герои, победа…
Груды развалин и тел.
Может быть, нам это вместе приснилось
(благодарю за участье во сне),
а наяву ничего не случилось
в нашей сиротски любимой стране.
Правда едва ли бывает такою
(так, что нельзя прикоснуться рукою,
всё рассыпается в мертвой пыли).
Правда была бы богаче, печальней.
Так не уходят, как эти ушли…
Чайки кружились над белой купальней,
ласково флаг развевался вдали.
Море вечернее двигалось к югу
и возвращалось назад к берегам…
Мы ни о чем не напомним друг другу
и ничего не доверим словам.
Не надо поздних сожалений,
упреков совести не надо,
не верь жестокому уму.
Верь, безотчетно верь тому,
чему живое сердце радо, —
поля в сиреневом дыму,
по золотистому холму
ложатся молодые тени
лучистых легких облаков…
Не надо трудных объяснений,
изысканных и горьких слов.
Нет прошлого у нас с тобою,
но есть дарованный судьбою
сентябрьский, яркий, страстный цвет.
Должно быть, воля есть Господня
и в том, что опоздал ответ,
и в том, что я люблю сегодня
всей силой страсти и смиренья,
накопленной за столько лет…
Есть настоящее мгновенье —
что в том, что будущего нет?..
Октябрь
Я радуюсь осенним дням в Париже,
как будто мне их кто-то подарил,
Уже развязка с каждым часом ближе,
а сколько новых чувств, желаний, сил.
Какое небо, друг мой, и какою
надеждой полон вечер в октябре…
Так жизнь любить – и уходить с тоскою
о разделенности и ласковом добре.
Как щедро льется солнце, догорая…
Пусть я сдаюсь в бессмысленной борьбе
за право жить – я вспомню, умирая,
о праве только на любовь к тебе.
Прощаю всё – тоску и униженье,
благодарю за позднее тепло,
как прежде (ведь и это достиженье),
не зная злобы – и не веря в зло.
Самоубийца в час разлуки
не меньше любит жизнь, чем тот,
кто счастлив, праведно живет,
не зная настоящей скуки.
Кто их измерит, эти муки
за неоконченным письмом,
перед раскрытым в ночь окном?
Кто судит, по какому праву,
того, который пьет отраву
и этим искупает грех:
наверно, свой – быть может, всех.
Двенадцать месяцев поют о смертном часе…
А жизнь по-новому, как осень, хороша.
В ночном кафе, на вымершей террасе,
в молчаньи пьем и курим, не спеша.
Куда спешить нам… Вечность наступила —
мы даже не заметили когда.
Исчезли дни. Слились в одно года.
Лишь в смене месяцев по-прежнему есть сила
и безутешность памяти земной…
Минувшее – как темная звезда
в огромном небе, залитом луной.
Пила, любила, плакала и пела…
Чей это образ – неужели мой?
Ведь мне хотелось только одного:
полезного, живого дела,
которое, как друг, старело бы со мной,
любимого… но не было его.
Синеют вены на руке сухой…
А жизнь без остановки пролетела,
как поезд мимо станции глухой.
На что похожа
