Осколки протокола. Пепел Эдема
Глава 1
Мы снова шли по безликому коридору технической зоны. Серый бетон, белые лампы через равные промежутки, гул вентиляции за потолочными панелями. Ни табличек, ни указателей, ни единого намека на то, что за стенами находится что-то, кроме еще большего количества серого бетона. Демьянов шагал впереди, экзоскелет мерно гудел при каждом шаге, голубые линии под свитером пульсировали в такт движению. Я шел следом и молчал.
В голове было тесно.
Воспоминания, выпущенные из-за рухнувшей плотины, не собирались укладываться в аккуратные стопки. Они толкались, наползали друг на друга, вспыхивали и гасли, как короткие замыкания в поврежденной проводке. Ангар, запах солярки, восемь молчаливых фигур в черном. Лицо Плесецкого — серое, постаревшее, с трясущимися губами: «Антон, что ты наделал?» Капсулы с голыми телами за стеклом, операционный свет, сладковатая вонь формалина. Грохот, вспышка, боль в спине — и темнота. Потом переулок, мокрый асфальт, кнопка экстренного вызова под непослушными пальцами. Сирена скорой. «Мы его теряем!» Бесстрастный голос из динамика брони: «У вас в машине — имущество корпорации „ГенТек“…»
И все. На этом пленка обрывалась.
Дальше — ничего. Не провал, не туман, не размытые контуры, за которыми угадывается что-то забытое. Просто пустота. Как чистый лист, вырванный из середины книги. Я помнил свою жизнь — всю, от начала до конца, от первого дня в армии до последней секунды в черном фургоне «ГенТек». Помнил лица, имена, запахи, звуки. Помнил, как пахнет пороховая гарь на полигоне в шесть утра. Как хрустит гравий под берцами на марш-броске. Как звучит голос Плесецкого, когда он увлеченно объясняет что-то про нейросети — быстро, сбивчиво, глотая окончания слов. Как выглядит ночная Москва с сорок третьего этажа башни «ГенТек» — огни, движение, жизнь.
А потом — обрыв. И следующий кадр — подвал, темнота, голос Симбы в голове и татуировка-штрихкод на запястье. Между этими двумя точками — ничего. Ни одного воскрешения в бункере Плесецкого. Ни одного пробуждения в теле клона. Ни ощущений, ни образов, ни запахов. Как будто этих жизней — сколько их было? три? пять? десять? — не существовало вовсе.
Я выругался себе под нос.
Демьянов на ходу обернулся, посмотрел на меня вопросительным взглядом.
— Я вспомнил все, — больше рассуждая вслух, чем говоря с ним, пробормотал я. — Абсолютно. Всю прошлую жизнь. Детально, четко, без пробелов… Вот только воспоминания обрываются на событиях пятилетней давности. Сразу после того, как меня погрузили в фургон. Больше я не помню ничего. Ни единого пробуждения — будто их не было.
Демьянов остановился, посмотрел на меня и невесело усмехнулся. Так усмехаются, когда слышат то, что и так знали, но надеялись услышать другое.
— Совершенно верно, — кивнул он. — Плесецкий стирал тебе память при каждом воскрешении.
Я угрюмо кивнул. Примерно об этом же мне говорил предшественник.
Демьянов повернулся и пошел дальше. Я двинулся следом — машинально, на автопилоте, анализируя и переваривая.
— Ему не нужно было, чтобы ты понимал, что происходит, — продолжал Демьянов, не оборачиваясь. — Не нужно было, чтобы ты задавал вопросы, строил догадки, делал выводы. Ему нужен был инструмент. Эффективный, послушный, одноразовый.
— Биодрон, — сказал я.
— Именно. Зараженный биодрон для уничтожения станций Эдема. Схема простая: ты приходишь на станцию, Эдем пытается тебя «починить», цепляет вирус — и все летит к чертям. Станция уничтожена. Ты приходишь в себя в теле нового клона — и все заново.
Я молчал. Шел и слушал стук собственных шагов по бетону.
Собственно, я не услышал ничего для себя нового… То же самое говорил мой предшественник, «брат», оставивший для меня послание в офисе Плесецкого. В том самом, где пять лет назад ссорились два соучредителя корпорации. Но… Черт, как же это глупо! Это же как гвозди микроскопом забивать! Неужели нельзя было найти мне лучшее применение? Или Плесецкий настолько боялся и не доверял мне, что просто не смог придумать ничего лучше?
— Получается, — начал я медленно, проверяя логику на слух, — если бы мой предшественник не разгадал схему и не дал Симбе команду на архивацию, не оставил хлебных крошек для следующего… Того, кто придет за ним… Если бы он не подстраховался…
— Цикл продолжался бы, — подтвердил старик. — Сколь угодно долго. Пока Плесецкому не надоест, или пока станции не закончатся. Или пока не закончишься ты. Впрочем, с клонами у него проблем, как видишь, не было.
— А откуда обо всем этом знаете вы? — задал я вполне логичный вопрос, который только сейчас пришел мне в голову.
— Ли общался с твоим… предшественником, — Проговорил Демьянов после некоторой паузы. Он тоже знал не все, но о многом сумел догадаться. Тот Антей искал контакты с нами. Но исчез. И, судя по всему, он погиб…
— Угу, — сказал я. — Или схлестнулся с киборгами, получил электромагнитный удар и очнулся в подвале, не помня даже своего имени…
Демьянов остановился и посмотрел на меня. Он почесал затылок, а потом хмыкнул.
— Если это действительно так — то ты — чертовски везучая и невероятно живучая итерация, Антей.
И возразить на это мне было нечего.
* * *
В комнате для брифинга пахло кофе и бутербродами с копченой колбасой. На столе у стены стоял поднос с нарезанным хлебом, тарелка с сыром, колбасой, и кружки. Много кружек. Кто-то явно рассчитывал, что совещание будет долгим.
Рокот стоял у окна, негромко разговаривая с Ли. Увидев меня, кивнул — коротко, по-деловому, без лишних эмоций. На секунду наши глаза встретились, и в его взгляде мелькнуло любоптытство. Мелькнуло — и тут же погасло. Рокот — из тех людей, у которых на лице написано ровно столько, сколько они хотят показать. А хотят они обычно немного.
Ли рядом с ним выглядел точно так же, как всегда — невозмутимо, аккуратно, с выражением вежливого и абсолютно непроницаемого спокойствия на лице. Вот только я теперь смотрел на него совершенно новым взглядом. Сейчас я видел не просто начальника разведки «Группы Феникс», который долго и успешно косил под пилота, а человека, который пять лет назад сидел напротив меня в прокуренной забегаловке и методично, терпеливо, как рыбак, подсекающий крупную рыбу, подводил меня к решению, которое стоило мне всего. Карьеры, свободы, тела, памяти, жизни… Жизней — в
