В стране уходящего детства - Алексей Санаев
Честно говоря, лично мне Мышкина никогда не нравилась. Во втором и третьем классах я был влюблён в её подругу Ирку Тартаковскую, ангельское создание с гладко зачёсанными русыми волосами, миндалевидными глазами и низким грудным голосом, который будет звучать у меня в ушах до конца дней. Но Тартаковская съехала на новую квартиру куда-то на Цветной бульвар, подарив мне на прощание переливающийся заграничный карманный календарик, и я потерял её во всех смыслах. После отъезда подруги звание самой симпатичной девочки в классе автоматически перешло к Насте Мышкиной, но мне, в отличие от остальных парней, она была как-то не очень интересна. Во-первых, Мышкина казалась мне чересчур стеснительной: при общении с мальчиками она могла либо преглупо хихикать в кулак, либо незатейливо обзываться, и нормальной коммуникации с ней всё равно никогда бы не получилось. Во-вторых, хоть внешне она была в целом ничего, даже несмотря на ярко выраженную лопоухость, но сравнения с Тартаковской не выдерживала никакого, и уже одно это не могло мне позволить иметь на неё какие-либо виды.
У Лёхи Чельцова таких принципиальных нравственных ограничений не было. У него их вообще было немного: он жил легко и был готов на любые приключения, которые позволили бы скрасить бесконечные сорокаминутные школьные пытки. В ранней молодости Чельцов снимался в кино и однажды под это дело отпросился из школы чуть ли не на целый год: ему дали главную роль в каком-то детском фильме. В школу он вернулся настоящей кинозвездой, и хотя сам никогда не кичился своей популярностью, но привычки к весёлому образу жизни утратить уже не смог и к учебной успеваемости относился весьма легкомысленно.
На этой почве мы и сошлись. В начале третьего класса я как раз искал себе нового лучшего друга, готового на приключения в режиме двадцати четырёх часов в сутки, а Чельцов после возвращения в школу тоже был не прочь подружиться с кем-нибудь, у кого, как выражалась наша классная руководительница Тамара Михайловна, «голова не так пришита». Мы нашли друг друга мгновенно.
К тому же выяснилось, что мы с Чельцовым рядом живём – каких-нибудь пять остановок на троллейбусе в Москве за расстояние не считаются. Очень скоро мы принялись за различные проделки – в школе и за её пределами, и границ для нас в этом занятии не существовало.
Поэтому идея влюбиться ему пришлась вполне по вкусу: она могла как-то разнообразить наш повседневный быт от звонка до звонка, от раздевалки до раздевалки. Конечно, на большой перемене он немного поартачился, уговаривая меня выбрать жертвой вместо Мышкиной свою соседку Сидорину – она и сидит ближе, и не краснеет как рак, если у неё банальный циркуль попросишь на уроке. Но в конце концов согласился с моим аргументом, что это будет слишком просто: как-то раз, когда Сидорина забыла дома свою тетрадь по русскому, он щедро вырвал из своей тетрадки листочек и дал ей, после чего она была уже практически у него в кармане (не тетрадка, конечно, а Сидорина).
– Мышкина так Мышкина, – глубокомысленно заявил Чельцов, следя глазами за тем, как наши одноклассники режутся во вкладыши от жвачек на подоконнике школьной рекреации. Сам Чельцов хлопать вкладыши умел плохо и уже продулся до такой степени, что ему было всё равно, Мышкина или кто другой. Сам объект его новой пылкой страсти прогуливался со своей подругой Яндугановой невдалеке от нашей компании и о своей судьбе всё ещё не догадывался.
Так началась эта история, и ни я, ни мой друг Чельцов, ни Мышкина с Яндугановой, ни кто-либо другой из нашего 6-го «А» – да что там, из всей нашей английской спецшколы не мог даже представить, какие удивительные приключения ждут нас на пути к сердцу нашей одноклассницы.
* * *
Диспозиция родилась тем же вечером, когда мы сидели у Чельцова дома и хрустели «Московской картошкой», купленной в киоске на последние двадцать пять копеек, завалявшиеся у меня в кармане куртки. Чельцов сидел на диване, а я расхаживал по комнате и изобретал стратегию нашего нового начинания, которое нам обоим казалось настолько увлекательным, что мы даже домашку решили не делать. В углу комнаты сиротливо валялась болоньевая сумка с теннисной ракеткой: ради такого важного дела я решил в который раз прогулять свою тренировку по теннису.
– Любовь надо планировать, Чельцов, – говорил я, похрустывая картохой (иноземного слова «чипсы» мы тогда не знали), – а не бросаться в неё очертя голову. Только тогда она будет взаимной и потому счастливой, на всю жизнь. Ты ж помнишь, что было, когда в меня влюбилась Астафьева?
Чельцов помнил. Марина Астафьева любила меня со второго класса, потому что я сидел рядом с ней за партой и периодически со скуки веселил её какими-нибудь безобидными выходками. Но в четвёртом нас рассадили, и Астафьеву вдруг переклинило. Она принялась написывать мне любовные записки, бомбила телефонными звонками и угрожающе звала в гости. Портить с ней отношения не хотелось, поскольку она была ценным ресурсом для списывания домашних заданий, но в гостях у неё мне всякий раз было тягостно. Бабушка Астафьевой мучила меня бесчисленными вопросами о том, кто мои родители и как мы живём, а проклятый пудель под столом постоянно норовил наброситься на мою ногу, мастерски уворачиваясь от ответных ударов. В итоге я стал брать с собой в гости Чельцова, чтобы он своим придурковатым поведением немного сбил с моей подруги страсть. В такой обстановке у нашей с Астафьевой любви не осталось никаких шансов, но она этого не понимала и отстала в итоге только с наступлением лета – которое, как известно, стирает из головы школьника всё былое.
– Ну а как? – спросил Чельцов. – Что мне, в любви ей не признаваться?
– Ни в коем случае! – Я отнял у него пакет с остатками картошки и высыпал их себе в рот. – Твоя главная задача – чтобы Мышкина вообще не узнала о твоих чувствах. Более того, она должна думать, что ты к ней безразличен.
Выражение лица Чельцова вполне соответствовало задаче.
– Так а как же она узнает, что я влюблён-то в неё? Ты, Санаев, совсем того, похоже.
– Ну… – Я помялся, потому что сам не очень понимал предложенную стратегию. – Ты относись к ней вежливо, по-доброму так, ивто же время с достоинством. А про то, что ты её любишь, ей может сказать, к примеру, кто-нибудь
