В стране уходящего детства - Алексей Санаев

В тот вечер мы придумали ещё с десяток планов, один хитроумнее другого, трижды звонили Сафроненко, который так и не понял, чего от него хотят, и в конце концов решили, что Чельцов должен сделать первый шаг настоящего мужчины, а именно, под каким-нибудь благовидным предлогом отправиться к Мышкиной домой.

Определив для себя эту задачу-максимум, мы до поры выкинули несчастную Мышкину из головы и принялись сортировать вкладыши от жвачек, чтобы назавтра взять реванш у наших более удачливых оппонентов по этой азартной, но короткой игре, так хорошо подходящей десятиминутным школьным переменам.

Через пару дней мы снова что-то прогуливали, слоняясь по улицам микрорайона и пиная осенние листья, и я вспомнил про наш хитроумный план.

– Нельзя откладывать! – закричал я. – Ты должен быть у неё уже сегодня!

– Завтра контроша по английскому, – гробовым голосом откликнулся Чельцов, бросая мне прямо в лицо то, что я всеми силами старался позабыть.

– Ну и что, – не успокаивался я. – Вот и скажи ей, что хотел бы посоветоваться с ней по поводу какого-нибудь Present Perfect. Потому что это ведь хрен пойми что: вроде время настоящее, а переводится на русский прошедшим.

Легенда получалась вполне правдоподобная, потому что Чельцову английский давался неважно. Наш класс уже год потешался над тем, как в ходе очередной проверки знаний Чельцов при переводе предложения «Соте on friends, the whole world is before us!» («Пошли, друзья, весь мир перед нами!») запнулся от незнакомого слова и толкнул меня локтем:

– Санаев, быстро: как переводится whole?

– Hole? – переспросил я машинально, совершенно не обращая внимания на текст. – Ну дыра… Или нора.

– «Пошли, друзья! – на весь класс заорал Чельцов. – Мировая нора перед нами!»

Подождав, пока уляжется хохот, Татьяна Николаевна тогда согласилась, что с философской точки зрения мир – это всего лишь большая нора, но трояк с двумя минусами Чельцов всё равно огрёб, потом огрёб ещё и ремня от своего деспотичного папы, и историю эту вспоминать не любил.

Весь класс прекрасно знал о чельцовских успехах в английском, и даже Мышкина должна была об этом помнить, так что естественность такого повода для звонка была нам обеспечена.

Сказано – сделано. В то время мы никогда и ничего не планировали на завтра: во-первых, неизвестно, что там завтра случится, ведь завтра – это очень далеко, а во-вторых, любые планы не терпелось воплотить сегодня, не откладывая. Я напомнил Чельцову древнюю немецкую пословицу, которую моя бабушка невесть как сберегла из своей постреволюционной юности и вечно цитировала: «Завтра, завтра, не сегодня, так ленивцы говорят». Возразить ему на эту вселенскую истину оказалось нечем, поэтому мы отправились к ближайшему телефону-автомату, выпросили у какой-то проходившей мимо тётки две копейки («срочно позвонить больной маме») и срочно позвонили Насте Мышкиной.

* * *

Надо сказать, что всё прошло для первого раза достаточно слаженно. Мышкина была несколько ошарашена и наверняка густо покраснела, но через телефон этого видно не было. Зато Чельцов дважды назвал её «Настя», что в школе было совершенно не принято, и для неё это, вероятно, прозвучало небывалой нежностью, так что она весьма быстро согласилась, чтобы он приехал к ней с целью совместно подготовиться к контрольной по инглишу.

Разумеется, от такой удачи у него отшибло мозг, и он повесил трубку, забыв сообщить своей новой пассии небольшую деталь: с ним вместе приеду я. Но мы решили, что перезванивать второй раз не стоит, а то она, чего доброго, передумает, и вообще все девчонки любят сюрпризы. Некоторое время мы потратили на обсуждение того, что привезти ей в качестве подарка, но денег у нас было ровно ноль, хрустящую картошку мы съели, а в киоске нам грубо отказались дать в долг даже жевательную резинку «Кофейная». В конце концов мы набрали под каким-то клёном жёлтых листьев и сделали из них подобие букета, который, как счёл Чельцов, вполне достоин того, чтобы поставить его в вазу, и будет красиво.

Пока мы занимались подготовительной работой, прошло ещё часа два, и только потом кто-то из нас вспомнил про Мышкину. Так что заявились мы к ней, когда уже смеркалось, и начисто забыли про английский язык и его странную систему глагольных времён.

Мышкина открыла нам дверь бледная и испуганная. Она явно была всё это время на нервах от ожидания, а увидев нас вдвоём, и вовсе растерялась. Но про английский язык она тоже не вспоминала, так что всё началось хорошо.

В тот день главным открытием для нас было то, что Мышкина жила в квартире с целыми двумя бабушками. Учитывая опыт с Астафьевой, мне показалось это не самой многообещающей новостью, но на этот раз бабушки оказались вполне дружелюбными. Одна из них вообще никогда не выходила из своей комнаты, где царил полумрак и аромат каких-то благовоний, так что казалось, что входишь в пещеру седовласой средневековой колдуньи. Бабушка полулежала на большой кровати в дореволюционном наряде и смотрела на вас очень вдумчиво и серьёзно, так что возникало желание немедленно забиться куда-нибудь в угол. В этой комнате невольно хотелось говорить только шёпотом, и все так и делали – кроме самой бабушки, которая задавала вопросы чётко, ясно и хорошо поставленным голосом, обращаясь к нам «молодые люди». Отвечать на эти вопросы было мучительно страшно: всегда чувствовался риск, что ляпнешь что-нибудь не то, и бабушка (которую мы немедленно прозвали Грозной) уничтожит тебя каким-нибудь лучом из левого глаза. Но она реагировала на чепуху, которую мы несли, вполне благосклонно, оставаясь при этом без движения на своих бесчисленных подушках. В ином положении я никогда её не видел. Чельцов позже признавался мне, что неизменно испытывает благоговейный трепет при взаимодействии с Грозной бабушкой, и я, надо сказать, его понимал.

Вторая бабушка, напротив, была живой и непоседливой, в меру говорливой и добродушной – она получила кликуху Весёлая. Пока Мышкина краснела и подбирала слова, Весёлая бабушка молниеносно усадила нас пить чай с ватрушками, на которые Чельцов накинулся так, будто ему было сказано влюбиться не в Мышкину, а в ватрушки. Я больно пнул его под столом ногой и сделал страшные глаза, чтобы он не забыл следовать задуманному нами сценарию. Ведь, согласно первоначальному плану, ему полагалось сделать Мышкиной какой-нибудь комплимент. До этого мы сроду ничего подобного девчонкам не говорили, разве что «козырный ластик, дай попробовать», но это комплиментом никем не воспринималось. Трясясь в трамвае, мы придумали несколько вариантов комплимента,