Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака

— Хороший побочный бизнес. Я продаю их китайцам.

— В китайское посольство? Не ври.

— Нет, айя. В китайские рестораны в Грандпассе[23]. Китайцы никогда не задают вопросов.

Они смеются, как ведьмаки, передают друг другу последнюю сигарету.

— Балал, ублюдок ты этакий. Водила, поехали в отель. Придется уж как-нибудь втиснуть их в холодильник.

— Еще кого-то сегодня ловим? — Водила не улыбается и не хмурится, словно его устроит любой ответ.

— Нет, малли. Мы лучше поспим, нет?

— Я никогда не сплю. — Водила глушит мотор.

Освети закоулки памяти[24]

Ты не помнишь, как пошел и заговорил или как тебя научили какать в горшок. А кто помнит? Ты не помнишь, как был в утробе, как вышел из нее, как лежал в инкубаторе. Или где был до этого.

Память приходит к тебе с телесными хворями. С насморком, болью, зудом, царапинами. Странно, ведь у тебя больше нет тела, хотя, быть может, гипнотизеры и правы, быть может, и боль, и наслаждение действительно существуют лишь в голове. Воспоминания приходят к тебе со вздохами, удушьем и расстройством желудка.

Это происходит всякий раз, как ты подносишь к глазам камеру. В ее стеклянном глазке мелькают проблески света, падающего на лица, теней, простирающихся по холмам, твоих фотографий, разбитых тобой объективов. Ты помнишь обрывки, ты возвращаешь себе куски.

Ты чувствуешь, как колет аппендикс, когда ты видишь Альберта Кабалану и Лакшми Алмейду на пляже Пасикуда, они держатся за руки накануне десятилетия сына. Тогда они еще играли в бадминтон в смешанных парах. Через несколько лет Берти уйдет, а Лаки привыкнет выпивать днем. Он еще не знает о болезни внутри, она не знает о тете Далрин.

Ты беззвучно щелкаешь Nikon 3 ST и видишь мужчину, с него сорвали одежду, избили его, смеющаяся толпа собирает дрова для костра. Из-за этого снимка тебе позвонила смуглая леди с большими губами. Пиковая дама, чье имя не вспоминается, как ты ни морщишься, как ни стонешь.

Ты нажимаешь на треснувшую кнопку и видишь неразорвавшийся пояс смертника, его хозяина убили «при попытке к бегству», ты сфотографировал его при свете свечи. У братской могилы в Сурияканде тебе не нужен был свет: заря золотила рисовые поля. Прищурясь, ты смотришь на трупы, протянувшиеся до горизонта, всюду мертвые дети, насколько хватает глаз. Перед казнью мальчишек заставили написать родителям предсмертные записки, будто они покончили с собой. С ними расправились за то, что они дразнили сына директора школы, а тот, как выяснилось, был знаком с одним полковником из СОГ.

Ты не помнишь, сколько раз изменял ДД, но стыдно тебе было только однажды. Ты не помнишь, как голосовал за Дж. Р… как потерял тринадцать лакхов за три минуты или как сообщил отцу то, что его сломило. Но ты знаешь, что все это делал.

Ты не помнишь Сену. Ни как вы познакомились, ни как ты попал на митинг, ни как попытался его поцеловать. Ты не помнишь, как умер. Как это случилось, кто был рядом. И почему ты предпочел бы этого не знать.

Может, тебя убили за то, что ты слишком хорошо выполнял свою работу, как многих журналистов и активистов за последние десять лет. А может, тебя прикончили из-за того, что ты издевался над тем, у чьего отца нашлись влиятельные знакомые. А может, ты свел счеты с жизнью, ведь ты уже пытался. Все сценарии правдоподобны.

Но главный убийца в этой безбожной вселенной — случайная комбинация игральных кубиков: это знает каждый игрок. Обычное невезение, какое бывает в этих вонючих джунглях. То, от чего не застрахован никто.

Камера полнится грязью. Ты встряхиваешь ее — а не надо бы — и дергаешь все, что висит у тебя на шее. Подносишь Nikon к лицу; в объективе уже не бурое. Там разбито стекло, расплываются краски. Ты видишь мертвых после обстрела в Килиноччи. Ты видишь искалеченную собаку, окровавленного мужчину, мать и дитя. Ты сделал этот снимок с крыши рушащегося здания, и по мере того, как ты смотришь на это, дыра в животе твоем ширится, вот она уже бьется у горла. Это отнюдь не самое страшное фото в твоей коробке, но по какой-то причине оно печалит тебя сильнее всего.

Ты возвращаешься к последнему воспоминанию. Ты в казино и поставил все фишки на черное.

Кладбища не посещать

— Эй! Куда ты?

Фургон застрял в пробке возле кладбища Борелла. Мусорщики-громилы уснули, Водила фальшиво мурлычет себе под нос ламбаду. Совсем как в оригинале.

— У меня работа, — говорит Сена. — И мне кажется, сэр зря отнимает у меня время.

— Что мне прикажешь делать?

Тебе не улыбается проторчать все семь лун в фургоне, битком набитом человечиной. Мусорные пакеты шуршат на ветру.

— Никто никого не может заставить. В том-то и дело.

Сена спрыгивает с крыши велорикши на автобус, а оттуда — на кладбищенскую ограду. Интересно, получится ли у меня выпрыгнуть из движущегося фургона, думаешь ты. Вообще-то так и умереть недолго.

— Если вам наплевать, почему вы умерли, мне-то какая разница? — кричит с тротуара Сена.

За Балалом и Котту — они храпят, изо рта свисает слюна — что-то шуршит. Из пакетов с мясом вылезают два призрака. В рваной одежде, с пустыми глазами, у обоих стрижки маллет, ты их узнаешь и догадываешься почему. Ты видел их трупы на берегу озера Бейра: порубленные на осьмушки, они валялись рядом с вашими с Сеной телами. Призраки — молодые парни, которых явно избили до смерти. Они направляются к тебе, вращая глазами.

Ты подскакиваешь, как балерина, которой вздумалось сделать тройной прыжок, и приземляешься у ворот кладбища возле смеющегося Сены. Оглядываешься и видишь, что призраки следуют за тобой. Ты вскрикиваешь, Сена хохочет.

Они молча плывут за тобой, мертвее мертвых. Ногтей у них нет: это всегда знак. Как и синяки на подошвах, и такой взгляд, будто они проглотили собственные мозги. В свое время ты видел таких: они висели ногами кверху на телефонных столбах, жарились на солнце у обочин, стояли, прибитые гвоздями к деревьям. И у всех было точно такое же выражение лица, как у этих двух. Правда, те трупы не шевелились.

— Невинные жертвы. Грешники, — говорит Сена. — Оба учились на инженеров. Толстый из Моратувы. Второй из Джафны. Их поймали, пытали и убили.

— За что?

— Серьезный вопрос. За то, что они сингальцы или тамилы? Или за то, что бедны?

— Средний класс пули тоже находят. Журналист Ричард де Зойса, активистка доктор Шридхаран, — говоришь ты. — И я, как ты сам указал.