Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака

не унимается водитель.

— Идиот. Нет никакой жизни после смерти, — парирует Котту. — Только это дерьмо.

— Куда мы едем? — спрашивает Водила.

— На перекрестке налево, — отвечает Балал. — И замолчи уже.

— Неплохая идея. Сунуть в рот пистолет, — с этими словами Водила поворачивает руль.

* * *

— И какие здесь правила, товарищ Патхирана? — спрашиваешь ты Сену на крыше белого фургона.

— Никаких правил, сэр. Как и там. Вы сами устанавливаете правила.

— Я имею в виду правила передвижения. Можно лететь, куда ветер несет?

— Не совсем, хаму. Вы можете передвигаться только по той территории, где находится ваше тело.

— И всё?

— И еще полететь туда, где произнесут ваше имя. Но ни в Париж, ни на Мальдивы попасть не получится. Если, конечно, туда не перевезут ваш труп.

— Почему именно на Мальдивы?

— Призраки ошибочно принимают это место за рай. Там духов больше, чем скатов на отмелях.

— Но ведь можно лететь, куда дует ветер?

— Да, сэр, это нечто вроде общественного транспорта для мертвых. Я вам покажу.

И он исчезает сквозь крышу фургона. Окликает тебя, ты озираешься. Занялся рассвет, в автобусы набились офисные рабы и школьники, которые, выучившись, тоже станут офисными рабами. И на каждом транспортном средстве висят такие, как ты. Ты окидываешь взглядом пробку и видишь, что на крыше каждой машины сидят духи.

— Маали-сэр. Сюда. Ныряйте.

Ты щипаешь себя, но не чувствуешь ничего. Вероятно, ты спишь. Или у тебя больше нет тела. Или ты спишь, и тебе снится, что у тебя больше нет тела. А значит, ты можешь смело нырнуть сквозь железную крышу движущегося белого фургона. Ты ныряешь в салон. Это все равно что прыгнуть в бассейн, если бы вода отдавала ржавчиной и вдруг оказалась сухой.

— Почему мы не выпали сквозь днище?

— Сэр не слушает. Мы привязаны к нашим телам. И можем лететь с любым ветром, который дует там, где были наши тела.

— Вот как?

— Если вы отдадите концы в Кандане и вас повезут хоронить в Кадуганнаву, вы можете сойти где угодно на дороге в Канди.

— Да, но, если меня пырнут ножом на кухне в Курунегала и закопают в саду, получается, мне и деваться некуда?

Он толкает тебя вглубь салона, к вонючим коробкам с мясом. Встает между Балалом и Котту и ждет. Очень может быть, что когда-то ты попытал счастья с этим дрищом. В последние десять лет ты трахал все, что шевелится, и много такого, что не желало шевелиться. Так говорил ДД, твой сосед по квартире, за бокалом мартини. Насмешка, замаскированная под шутку.

У Бишоп-колледжа фургон наезжает на кочку. Сена глубоко вдыхает — чего-то, явно не воздуха — и одновременно бьет Балала и Котту. Фургон трясет, они стукаются головами. Сена смеется, ты тоже. Даже покойники любят грубые шутки.

— Что за черт? — Котту с воплем хватается за голову.

— Извините, босс, — бубнит Водила. — Кочка.

— Я тебе дам «кочка»!

— Дороги дерьмо. Правительству пора в отставку.

— Всем плевать на твою политику, — говорит Котта, потирая шишку на лбу.

— Как ты это сделал? — спрашиваешь ты Сену, и он отвечает:

— Духам бесплотным тоже доступны кое-какие приемы. Но только после того, как решите.

— Решите что? — спрашиваешь ты.

— С нами вы или нет.

— С кем это, «с нами»?

— С такими, как вы и я.

— Кто одевается в пакеты для мусора?

— Кто отплатит за всех, кого убили. Отомстит за тех, у кого нет могилы.

— Как?

— Уничтожив этих ублюдков. Их боссов. Боссов их боссов. Того подонка, который нас убил. Мы разделаемся со всеми, хаму. Сэр мне не верит? Это ваша первая ошибка.

— Айо, путха[21]. Я ошибался чаще, чем ты трахался.

— Мой труп вместе с семнадцатью прочими держали в холодильнике. До того, как меня наконец выбросили в это озеро. — Сена кутается в пакеты.

Фургон дергается, громилы ворчат. Такое чувство, будто Водила задремал и врезал по тормозам. Ты замечаешь морщины на его лице, тени, что падают на его уши. В глазах его отчаяние, привычное для тех, кто по нашим пробкам везет человечину. Фургон трогается с места, и Сена что-то снова шепчет Водиле на ухо.

— Я помогу тебе найти то, что ты потерял, — говорит он.

Водила ничем не выдал, что услышал его, разве что приподнял бровь.

— Обидчики будут наказаны. Обиженные утешатся.

— Он слышит тебя?

— О да.

— Мы можем разговаривать с живыми?

— Этому можно научиться.

На кругу в Мирихане фургон выезжает из пробки и через пригороды катит в промзоны.

— Сена, куда мы едем?

— Разве вам неинтересно, чьи те два трупа?

Ты смотришь на мух, вьющихся над пакетами с мясом. Быть может, мухи тоже перерождаются, как мы?

— Кто они?

— Скоро узнаете.

— Теперь мне и правда интересно. Куда мы едем, товарищ Сена?

— Не знаю, босс. Может, нас все же положат в могилы.

— Там уже хоронить-то нечего.

— Это всего лишь мясо, хаму. Красивая часть вас по-прежнему здесь.

Немногие называли тебя красивым, хоть ты и правда был красавчик. Ты вспоминаешь, как твое прекрасное тело разрубили мясницким ножом. Как мы все безобразны, когда от нас остается лишь мясо. Как безобразна эта красивая земля, каким безобразным казался ты своей амме, Джаки и ДД.

Баклажаны

ДД называл их самой безобразной штукой на свете, ты отвечал ему: на свете много чего безобразного, баклажаны даже не в первой десятке. В коробке под кроватью пять конвертов, и в каждом что-нибудь безобразное. В каждом конверте черно-белые фотографии, на каждом фломастером написано название игральной карты. В твоей комнате не было мебели, ты выбросил из своей жизни все, кроме своих фотографий и этих коробок.

ДД однажды сказал, что за свою жизнь видел всего три баклажана: твой, своего отца и собственный.

— Как же тебе повезло, — ответил ты. — Вообще-то не все они похожи на баклажаны. Большинство на куриные шейки, некоторые на грибы, у кого-то — на кулачок.

— Ты-то их навидался, да? — спросил ДД, и вопрос этот был тяжелее бронемашины, за рулем которой ребенок (ты однажды ехал на такой в Килиноччи).

— Видел немного, — ответил ты. — И все они были красивые.

— Ты-то, конечно, готов целовать что угодно, — заметил ДД. — Все, что шевелится. И что не шевелится.

— Если речь о баклажанах, то они всегда шевелятся, когда тебе совсем этого не надо.

Ты изложил ему свои великие теории о пенисах. И что азиаты трахаются чаще, хотя у них самые маленькие. И что среднестатистический член одновременно мясистый и мускулистый, влажный и сухой, твердый и мягкий, гладкий и сморщенный. И что это единственная