Не место. Роман - Наташа Гринь
Абсолютное спокойствие сцены – вот что поразило Алана больше всего в этих снимках. Убитый, действительно одетый в домашнее, мирно лежал на спине, застигнутый врасплох, очевидно, тем, кто знал, где он живет, тем, кто знал, что он дома, тем, кто пришел, чтобы его устранить. Один целенаправленный профессиональный выстрел в голову, и вот – мгновенная смерть человека, запечатленная прибывшим на место преступления полицейским-фотографом, присвоившим ей номер: «смерть 2.682». А она, как красноречиво говорил первый снимок, наступила сразу же, стоило только пистолету небольшого калибра взорваться коротким хлопком. Застреленный, к своему несчастью, открыв входную дверь на стук или звонок, может быть, даже пригласив стрелка пройти в коридор, вероятно, даже не успел подумать «вот и она», так быстро летят пули. «Что же это все за чертовщина, – думал Алан, смотря на фотографии, – два паспорта, один мертвец, грек, который русский, СССР, 1950‑е, реабилитация посмертно и это лицо. Коробки, камин, документы. Горящие марксистские книги». С этим стариком явно что-то не так, со всем этим все явно что-то не так, соглашалось его сердце.
– Как там, говоришь, его зовут? – сдвинув черные, в тон кудрям, брови, спросил Алан.
– По какому паспорту? – хмыкнул Брюно. – По испанскому или по нансеновскому?
– По обоим.
– Ну, по испанскому он чистокровный испанец Луис Кордес Авера, а по нансеновскому – Констатан Родзевич, русский беженец.
– Константин, Константин Родзевич, – поправил его по-русски Алан, звуком выделяя конечные и-эн. «Ин» на конце произносится.
Значит, тот первый советский документ был не его. Или?.. Или, если он был собирателем имен, то где-то здесь, в этих коробках, могут быть, если уже не сгорели, и другие его паспорта, может, даже и обычный советский, где он окажется под именем того самого С. Я. Эфрон-Андреева? Но ведь тот «реабилитирован посмертно», а этот еще жив. Возможно ли тогда, что для Союза Эфрон-Андреев давно мертв, а здесь… Нет конечно, что за глупость. Это попросту не он, как и тот, убитый в прихожей. Чертовщина какая-то. Ведь нормальные люди не хранят такое дома: снимки убитых, фальшивые паспорта. А печать Интербригад, она ведь тоже просто так не давалась, сейчас найти такую – большая редкость, исторический артефакт. Документы с такой печатью массово уничтожали после войны, конечно, в целях личной безопасности – участие в Интербригадах стало серьезным основанием для преследования со стороны установившегося режима Франко, который жестко расправлялся со своими врагами – республиканцами и их союзниками. Да и в своих странах хранить такие документы было не более безопасно. Алан знал об этом с тех пор, как они с Брюно начали работать над документальным сюжетом про Гражданскую войну в Испании, искать для него выживших героев, свидетелей, тех, кого называют «живая легенда» и кто в итоге осел здесь, во Франции. И этот старик, вот так вот, волей квартирного случая, оказался одним из них. Ведь Алан сразу почувствовал, что он не так-то прост. А еще говорят, что по внешности нельзя ничего сказать о человеке, – но этого, его выдают его глаза, ледяные и бескровные, которые не показывают, а отражают, как стекло. Ну и история.
Он хотел было спросить Брюно о чем-то еще, но другой голос его опередил:
– Прошу прощения, Алан, наше время вышло, я не могу дольше ждать, мне нужен ваш ответ: вы берете квартиру или я приглашаю следующих по очереди?
Стефан строго стояла у самого входа в гостиную, как будто только что вернулась домой и застукала их, своих малолетних детей, за какой-то недобросовестной шалостью. Все это она проговорила быстро и не без раздражения, глядя Алану куда-то в подбородок и не обращая совершенно никакого внимания на документы, горящие в камине и в их руках. Из коридора донесся чей-то глухой разговор.
Пленка, растянутая лентой над лупой с волшебным фонарем, вылетела из пазов фильмоскопа и скрутилась в кольцо, вернув все на свои места. Алан выпрямился, оттянул книзу приятно-коричневый свитер, сглотнул. Никакой Испании, ни СССР, ни уж тем более страшных 1930‑х годов он больше не видел – все поглотил дым возвращения и испуга. На сетчатку его глаза падал только силуэт Стефан, четкий и темный, с белым пятнышком раскрытого блокнота и вопросительной кривой ее волос, падавшей на плечи. Подсвеченная узостью коридора, она стояла как-то по-охранному, и отсюда, с этого угла картины, невозможно было, не зная, с уверенностью сказать, кто стоит – женщина или мужчина, одетый по моде Средневековья. Алан нервно глянул в окно, как бы надеясь, что именно оттуда, на зов его барабанившего молодого сердца, переживавшего в моменты решений, придет помощь, часто именуемая им чудом, – но, увы, оттуда сочилась только напряженная серость зимней улицы. Он чувствовал, как наливается краской, рваными пятнами проступавшей на его тонкой коже, так происходило с ним всегда, когда кто-то хотел, чтобы он что-то сказал, хотя в комнате были и другие люди, которые его услышат, сам не понимая почему – боялся своего голоса в чужих стенах, в чужих ушах, в своих собственных. Настенные часы, куда он перекинулся, что бы они там ни кричали, тоже были безмолвны, как попавшиеся на крючок рыбы, ни слова не разобрать, и только стрелки да огонь в воцарившемся молчании комнаты звенели громче всего. Как же глупо, он уже и думать забыл о Стефан, об этой квартире и обо всем на свете, совершенно по-детски клюнув на приманку выставленных коробок и всего их содержимого, что составляло жизнь старика, чью квартиру он пришел, как одежду, примерять на себя. Было бы у него просто побольше времени, может быть, она согласится еще раз показать ему квартиру, если они переговорят один на один, в этой темноте ведь толком ничего и не разглядишь, только стены, потолок да пол. Только он было подумал шагнуть навстречу Стефан, нацепив под ворох черных кудрей, ангельски падавших на лоб, свою улыбку, юную и располагающую, уже не раз его выручавшую, знавшую за ним эту его особенность – страх говорить, говорить публично, то есть когда в комнате больше двух человек, особенно с не или малознакомыми людьми, чтобы объяснить ей все свои доводы, так, мол, и так, как вдруг за спиной его что-то качнулось, и Брюно, чуть неловко выпав вперед него с какой-то небольшой черно-белой фотографией в руках, изображавшей двух военных, сказал на выдохе:
– Он согласен, да, он ее берет.
III
Май 2023, Медон
Как известно, каждая река имеет границы. Улица Новой Земли, утыкающаяся в небольшую площадь (налево – мой парк, направо – не мой путь), что привела меня сюда, как время, закончилась, как лента, оборвалась. Вензельно-синие ворота, с золочеными пиками и стружками фонарей, под светом которых, наверное, приятно и немного жутко стоять в темный, почти непроглядный зимний день, какие бывают на русском севере, стояли открытыми, как бы не в пример всем здешним домам из грубого, неприступного, колючего на ощупь камня.
В обычные дни здесь, на террасе Медонской обсерватории, и так немноголюдно, а сегодня в дождь – совсем ни души, это хорошо. Правда, где-то там дальше, в точке, где кончается идеальная перспектива липовой аллеи, рисующей в небе треугольник, слышен собачий лай. По ней я пройду, когда буду возвращаться, прощаться – уже спиной – с любимым (потому что самым
