Катакомбы, колокола, костры - Анатолий Владимирович Рясов

годится. Каждый вразнобой бормотал что-то, но понять было невозможно: слова сливались в плотный, клубящийся гам. Пожалуй, адресатов у этих монологов и вовсе не было – да, просто бормотания себе под нос в полудреме, что-то вроде скороговорок или заклинаний. Должно быть, всякий говорящий пытался поделиться с соседом своими бедами – но вовсе не для того, чтобы быть услышанным, а просто чтобы избавиться от лишних слов. Никто никого не слушал и тем более не жалел, но, рассказывая, человек словно вычерпывал из себя часть горя, от которого, как от затапливающей утлую лодку воды, увы, никогда не удавалось избавиться до конца, и уже на следующее утро несчастье вновь разрасталось и подступало к горлу, как тошная похлебка. Слова нужно было повторять снова и снова, и оттого все монологи окутывала неимоверная скука. Так рука меланхолика машинально водит ложкой по кругу, перемешивая давно растворившийся в чашке сахар. Эхо множило кашель, голоса, вздохи и хрипы, и все обволакивающие, вязкие звуки слипались друг с другом в недобром многоголосии. Злосчастье, как всклокоченный косматый шар, пинавшийся множеством башмаков, перекатывалось из одного угла в другой. Люди перемещались во мраке, распространяя мерный шелест, собранный из шарканий по полу, перешептываний и разнообразных стуков. Угловатые профили прорезались сквозь травянисто-желтое мерцание, руки пытались согреться о кружки со стынущим чаем, глаза прятались в темноту. Платья, кофты, брюки, платки, кепки – все сливалось в плотную муругую массу, то распадавшуюся на разорванные фрагменты, отчего-то начинавшие сквозить бледно-белым свечением, то вновь собиравшуюся в единый, темный организм. Сжатые, искаженные пространством фигуры, удвоенные отбрасываемыми на стены тусклыми тенями, шевелились так, что было неясно, кто чья карикатура – серые ли силуэты на сводах копируют движения сгорбленных, нахмуренных призраков, копошащихся на полу, или, наоборот, ползучие существа с головами, похожими на помятые картофелины, гротескно подражают мерзкому театру, разыгрываемому за их спинами. Вечернее бормотание сменялось сопением и храпом, а утром подземелье вновь наполнялось позвякиванием кастрюль, плеском воды и звуками нескончаемой стройки. Катакомбы походили на гигантские раковины, наполненные никогда не затихающим до конца сухим гулом. Может быть, только в самых дальних углах притаивалось робкое молчание, старавшееся не показываться на шум, но порой дробившее его на едва приметные паузы.

Повседневность Бовы и раньше была похожа на жизнь общины, но теперь каждый чувствовал себя так, словно оказался выставлен на витрину. Исконно маленький мир внезапно стал совсем крохотным. Рядом постоянно шевелился кто-то из соседей. Старые туалеты, находившиеся в самых далеких закутках, крайне редко пустовали, собирая длинные очереди. Большинство подземных жителей умывались из ковша, ведь рукомойников было всего два. За занавесками из ободранных одеял организовали чуланы с двумя тазами – для чистой и для грязной воды. Порой в глубоком полумраке, когда очередей уже не было, какая-нибудь женщина замирала за полуоткрытой завесой, положив локти на колени, а голову – на предплечья, не стыдясь наготы своих вытянутых, похожих на полупустые мешки грудей. Настоящие душевые кабины имелись только на гидростанции, а в катакомбах подобие ванных комнат удалось обустроить значительно позже. Но мылись и стирали вещи теперь не слишком часто, сальные волосы и забитые пылью ноздри перестали быть предметом стыда. Подземные люди повязывали волосы платками, прикрывали их головными уборами, чтобы немного уберечься от грязи. Одиночество было практически отменено. Если кому-то хотелось побыть несколько минут одному, лучшее, что можно было сделать, – это повернуться лицом к стене, обхватив голову руками, и ненадолго спрятаться в складках сырой темноты. Это дозволялось. Именно так нередко поступал бывший гончар Го, может быть, он и изобрел эту скорбную позу: его неподвижная фигура издалека и вправду могла показаться каменным выступом. Запустив руки в бороду и упираясь лысиной в покатую стену, он ненадолго останавливал время. Закрывая глаза, можно было представлять что угодно, и темные сырые помещения наливались сине-бордовым свечением, пыльные отсеки превращались в роскошные театральные ложи, а потолок становился похож на сияющее закатное небо, какое бывало в недосягаемых планетариях, и, казалось, можно перевернуться вверх тормашками и пройти по нему, как по мелкой воде. Увы, эта пауза то и дело дробилась вспышками прошлой жизни. Го раз за разом повторял про себя утренние разговоры с соседом-лудильщиком: два магазинчика так прижимались друг к другу, что их можно было принять за один, во всяком случае даже сами владельцы не смогли бы объяснить, где проходит граница, определяющая переход от беспорядочно расставленных ваз, горшков и лекифов к нагромождениям медных чайников, блюд и подносов. Два лавочника так хорошо знали ремесла друг друга, что, пожалуй, легко могли бы поменяться местами. Во всяком случае, если Го отлучался на какое-то время, на соседа всегда можно было положиться. Трудно было осознать, что их повседневные беседы провалились теперь в какую-то яму, а сам сосед рассеялся в воздухе как дым. И даже собственное имя – Го – теперь представлялось ему самому увечьем, оборванной конечностью прошлой профессии. Он за один день потерял все, что так тщательно выстраивал целую жизнь. Люди всегда боялись, что такое может произойти с ними, а теперь он, как и любой другой, мог сказать: да, это случилось со мной. Вот так. Раньше такое признание удостоило бы его жалости, помощи, уважения, а ныне оно никого бы не удивило. От этого было печально. Печально? К месту ли это слово? Но вот раздавалось громкое кудахтанье или блеяние, он размеживал глаза, и взгляду открывалась черная стена, неотличимая от темноты. Куда подевался бойкий, молодящийся мастер? Го вдыхал пыльный, словно наполненный невыветривавшейся гарью воздух. Однако подобные моменты забытья были здесь редкими, ведь почти все время в катакомбах было посвящено труду, а свободные часы большинство жителей предпочитали тратить на сон. Вместо кроватей сколотили нары, вечерами на них сидели, поджав ноги, пока не наступало время провалиться в одинокую дремоту. Завершив ритуальные вечерние монологи, все предпочитали как можно скорее приблизить час сна, ведь каждое утро требовались новые силы, чтобы бороться с плесенью, грибком, вшами, летучими мышами и крысами. Чтобы не мерзнуть по ночам, люди укрывались припасенными одеялами, полотенцами, любой ветошью и рванью.

За первый месяц все помещения худо-бедно оснастили освещением – везде протянули провода и развесили лампочки, наполнявшие подземелье загробным, слабо-желтым мерцанием. Электроэнергию расходовали со строжайшей экономией, но еле теплые радиаторы все же чуть-чуть прогревали сырой воздух. Чахлые огоньки, заменявшие звезды, едва освещали пространство в несколько метров, расплескиваясь по сводам пещер как мутно-рыжая жижа, однако свет и тепло сделали жизнь чуть более выносимой. К тому же людям очевидно требовались эти повседневные хлопоты – проблемы, которые они в состоянии были решить, – это делало их в собственных глазах менее беспомощными, растерянными и жалкими, чем они были в действительности. Ведь правда заключалась в том, что они превратились в заключенных гигантского склепа, в котором отныне им было суждено рассыпа́ться, растрескиваться, таять. Полусумасшедшие страдальцы то ли были вконец изнурены испытаниями новой жизни, то ли начинали мало-помалу свыкаться с ней. К тому же в этих шорохах и сумраках присутствовала какая-то невыговариваемая, зловещая красота. Как на нескольких поздних, почти бесцветных картинах Брейгеля, изображающих призрачные, выступающие из темноты фигуры. Тусклое пламя свечи или другие неясные отблески едва способны высветить несколько белесых силуэтов, а лица