Регистрация - Дмитрий Глуховский
Кухня была пять метров: тут шкаф, тут мойка, тут столик на двоих. Не развернуться. Хорошо, что она хоть окном примыкала к огромному миру, и хорошо, что в этом мире она была расположена не слишком низко.
Резала помидоры, лук, укроп, огурцы. Огурцы у матери на огороде свои росли, и от этого выходила серьезная экономия: покупные теперь стоили чуть не как мясо из-за какого-то перекоса в сельском хозяйстве. Так-то в этом салате все с материнского огорода было, из магазинного только сметана и соль. Бюджетненько.
Резала и говорила как раз с мамой. Ну как говорила? Там, как обычно, все было в одну сторону.
— Дак вот ведь, — вещала мать по громкой связи. — У Алевтины Ильиничны радикулит прихватило, она сама полоть не может, ну я по-соседски ей поделала, получается, внаклонку, и оно вроде, знаешь, Ульяш, так нормально, а потом домой зашла, в глазах темно, за стол схватилась, думала, упаду, еле до дивана доползла, ну и потом валокордина, но-шпы, и так-то оклемалась помаленьку, вот сижу, смотрю сейчас «Поле чудес», там эти парнишки в форме, одному вот машина светит. Вот гляжу и думаю о Сашке о твоем, вернется и тоже может в телевизор...
Ульяна резала, резала, думала: говорить ей или не говорить про беременность, не говорить или говорить, и вдруг захотелось промахнуться мимо огурца и отрезать самой себе палец, даже призадержалась на секунду, представляя, как кровища хлынет, потом продолжила снова шинковать шайбы белые, раз, раз, раз; потом отбросила от себя нож.
— Мам...
— А у Морозовых-то, у Морозовых, говорила я тебе? Чуть дочка ихняя не утонула, поехали на реку, зашли в воду, а там топляки, плывут по самому верху, не видно их, и вот ее в голову бревном, Аркадий только отвернулся, а ее уж сносит, еле догнал, слава тебе господи, к берегу оттащил, ну очухалась как-то... У Горностаевых-то так ведь и утонул их Костя, ты Горностаевых помнишь? Ну он пьяный, правда, в воду полез, трезвый-то, может, и выбрался бы еще, да они там столько водки выпили, и вода-то ведь на майские еще ледянющая, куда полез! А на девятое мая его как раз и хоронили, на праздник попало, я ведь тебе рассказывала, нет, или ты не знаешь Горностаевых?
— Мама.
— А? Что, Ульяш?
— Да ничего. На работе сегодня день дурацкий. Я пойду, ладно? В душ хочется.
— Ну пойди, пойди.
— И еще с Татьяной посралась. С Татьяной Николаевной. С Сашиной.
— Ох. Чего опять не поделили-то хоть?
— Я... Зашла узнать, вдруг новости какие-то. А она прям как зарядила сходу...
— Ну... Да и в жопу ее, больно надо. Не любит она тебя и пусть не любит. А ты перед ней не очень-то и лебези.
— Да я не лебезю. Лебежу. Короче... Жирно ей будет, чтобы я лебезила.
— Ну ладно.
— Ну ладно.
Не сказала. Хотелось облегчения, но побоялась советов. Материнские советы, они такие — липкие, как цыганские предсказания. Не хочешь, а сделаешь. А Ульяне самостоятельности хотелось, ей всегда хотелось самостоятельности.
Взяла с сомнением нож, достругала салат, проглотила, не жуя — огурцы горло царапали. Даже телевизор не стала включать, не было сил слушать это все. Набрала Саше. Прошла в единственную комнату — кровать, кресло, постер с котами, стянула майку вместе с лифчиком через голову. Створку гардероба открыла, там зеркало в рост. Посмотрела с сомнением на себя голую. Потрогала маленькую грудь. Представила, как разбухнет, если кормить ей. Провела пальцем по впалому животу. Странно. Невозможно представить. Нельзя, что ли, блин, было сделать как-то, чтобы почкованием размножаться?
* * *
Телефон начал звонить за час до будильника. Ульяна не ждала, поэтому первый раз пропустила, скинула только его на пол. Он не унимался: и второй раз зажужжал, и третий. Она наконец очнулась, нашарила его.
«Анатол. Серг. 7 НЕБО Хозяин». И пропущено от него же.
— Да, Анатолий Сергеевич?
— Хули ты творишь?!
Пока добралась до работы, там уже все было кончено. Менты уехали, пожарные уехали, остались сидеть на бордюре рядом с опечатанным подвалом Кристинка и Анатолий Сергеевич. Начальник был весь пунцовый, как будто из парилки только что, Кристинка с потекшей тушью — после выволочки.
— Кто это был? Кого вы выставили?! — заорал он сходу, стоило Ульяне показаться во дворе.
— Это... Он не сказал сам, показал только. Книжечка такая красная. Удостоверение. Контрольное управление какое-то.
— Ты дура?!
— А что мне делать было? Он знаете, чего хотел? Знаете, чего?! — Ульяна сделала круглые глаза.
— И что?! В первый раз такое, что ли?!
— А вдруг если провокация? — пришло ей в голову объяснение. — Чтобы потом закрыть нас... Я подумала...
— Подумала? Я тебе не за то плачу, чтобы ты думала! Ты! Мне! Должна! Была! Звонить! Мне! Ты знаешь, какой штраф они мне выкатили? И решать отказываются! Провокация, ептыть!
— А что он с нами, как с говном? — не вынесла Ульяна.
— Да потому что! Да потому что мы для них и есть говно! И вы, и я! Ты вчера, что ли, родилась?! Ты чего за мой счет-то это все решила, а? Я теперь от них ввек не откуплюсь! Может, мне с вас взять?
— У нас нету столько, Анатолий Сергеевич, — обратно заплакала Кристинка.
— Ну давайте, хоть в ментуру поедете со мной? Мне еще разбираться, подскажете там... Про говно, про провокации! Не хотите?!
Ульяна молчала, Крис всхлипывала. Анатолий Сергеевич кивнул им горько: понятно, кто ж хочет.
Он выбил из пачки сигарету, не сразу дочиркался до огня. Сидел, смотрел на растрескавшийся асфальт, на муравьев. Девушки стояли молча, переглядывались. Наконец он докурил, щелчком отправил бычок в полет.
— Обе на хер уволены.
3
Ну и вот: сидели на ступеньках у зеленой реки, сосали пиво. Ульянка думала взять себе нулевку, но взяла с градусом — ничего ему, там, внутри, от одного пива не будет. Заедали сухариками, вкус как у собачьего корма.
Рядом был серый низкий мост, тут же горделивый вологодский Первый электрический фонарь, сам себе памятник, а вокруг тусовались суетливые голуби в расчете на своей процент от кириешек. Река
