Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов
Любашка Лесникова и была пятым ребенком у Лесниковых, хотя и было ей лет пятнадцать, но уже красавица была несказанная.
Вот она-то и влюбилась без памяти во фронтовика Житьева.
Лешка детской любовью к Любашке пылал. И ничего с собой не мог поделать.
Как-то под вечер он удочкой ловил рыбу в Дороманке, а Любашка со стадом рядом была. Все ближе и ближе к Лешке. Села рядышком, в глаза заглядывает:
– Ты не сердишься, Леша, что я папу твоего люблю? Веришь ли, сил нет, как люблю… Кажется, отними у меня эту любовь, и я умру, Леша. Ты ведь не хочешь, чтобы я умерла?
– Скажешь тоже. Умрешь… У батьки мамка есть. Ей-то каково, узнает?
– А она не узнает. Ты ведь не скажешь ей? А потом у твоей мамки ты есть, Колька, Клавка, Катюшка… Она вас любит, и вы ее любите. А меня любить некому, – прошептала она и опустила голову.
– А мамка твоя, братья…
– Мамка? Она только ругается да пилит меня, а братьям я вроде прислуги. Под ногами путаюсь. – И по лицу ее покатились слезы.
– Не надо, – сказал Лешка. – Я тебя люблю. Так сильно, что и сказать не могу.
– Я знаю, Леша. Но и я ничего не могу с собой поделать. Давай, я тебя поцелую. Только я все равно буду думать, что целую его.
Она обхватила руками Лешкину шею и прильнула неумело своими горячими губами к Лешкиным потрескавшимся за знойное лето губам. Губы Любашки пахли земляникой. У Лешки поплыла голова…
И тут над их головами раздался голос:
– Не помешал?
Лешка вскинул голову. Рядом стоял отец с удочкой.
– А я пошел тебя поискать, – сказал он ласково. – Мамка тебя ищет. Твой черед огород поливать…
Любашка, увидев Житьева-старшего, вспыхнула, как маков цвет.
– Сынок, мамка тебя дожидается, – повторил Житьев.
Смущенный Лешка поднялся, взял удочки и нехотя поплелся в гору.
– А что, Любашка, – спросил Николай, – придешь ли сегодня с братанами к нам?
Любашка не ответила. Она смотрела влюбленными глазами на Житьева и молчала.
Батька в тот день вернулся с реки уже затемно. У Лешки замирало сердце от ревности и нехороших предчувствий.
Глава 17. Тайное и явное
Никто не видел и не знал про тайный роман Лесниковой Любашки с фронтовиком Николаем Житьевым, кроме Лешки. Где они встречались, когда… А Васька умел хранить тайну, хотя и не остыла в его сердце любовь к Любашке.
Да у Платониды сердце-вещун подсказывало, что неладно с Николаем, чужой он. Как пришел чужой, так чужой и остался. Не мог смириться с жениным грехом.
И только год спустя вскрылись эти любовные дела. Мать Лесникова увидела, что девка у нее ходит беременная. Что уже живот у нее обозначился, что рвет ее и мутит.
Стала Лесникова мать пытать дочь с пристрастием. Таскала за волосы, била, уговаривала повиниться, сказать: кто?
Братья включились:
– Говори кто, иначе не жить тебе. Прибьем!
Избитая, морально униженная, она, наконец, созналась в своем позоре. Рассказала, что любит его, рассказала, как ушли они на Мокеиху за реку, и как там случилась у них первый раз любовь.
Три брата Лесниковых уже вечером пришли к Житьевым и вызвали Николая на улицу.
– Пойдем, прогуляемся, друг! – сказал с угрозой старший. Он него несло перегаром. – Пойдем на Мокеиху сходим, поговорим.
Николай понял, о чем будет разговор, но пошел, словно обреченный.
Он пропустил первый удар, от которого помутилось сознание. Тут же его догнал второй, третий. А дальше он уже потерял способность сопротивляться.
– Что, молодого тела захотел? Любку нашу обрюхатил? Куда она теперь с ребенком? – хрипел старший Лесников.
– Повесить бы тебя, как ты худую собаку, – добавил второй.
– Да мы тебя и так прикончим…
И они принялись пинать лежачего Житьева. И верно, запинали бы в слепой ярости, если бы Житьев в какой-то момент не пришел в себя:
– Остановитесь, – прохрипел он. – Золотом откуплюсь.
Чуть живой, Житьев приполз к дому. Брякнул в двери.
Выскочила Платонида.
– Господи! Николай! Что с тобой!
– Не шуми. Отлежусь. Складка раскатилась, бревнами меня помяло.
Через месяц Николай поднялся.
Любаши в поселке уже не было. Говорили, что мать с братьями отправили ее лечиться в психиатрическую больницу. Скорее всего, ее отправили в город рожать, чтобы избавиться от пересудов.
После больницы она приезжала в Сосновое на пару дней. Ходила по малину.
Лешка тоже в тот день собирал малину и увидел Любашу. Потом они сидели у костра. Любаша выглядела поникшей, словно цветок, который забыли полить. Их было у костра несколько человек.
Любаша все пыталась подвинуться поближе к Лешке, что-то сказать ему. Но так и не решилась сказать или не дали ей. Кто-то говорил потом, что ее увезли в Ленинград.
В это время приехал на участок директор леспромхоза проводить собрание. После пошли к Житьеву обедать. Платонида готовила великолепные борщи.
Ну, выпивают они под борщ, закусывают грибами.
Житьев и говорит:
– Я завтра выхожу в лес.
– Да как же, у тебя ранение плеча? – удивился директор.
– Ранение ранением, а норму я дам.
Директор обрадовался:
– Норму дашь? И этого достаточно.
Уже на другой день Житьев три кубометра нарубил – норму, но устал. Но спустя день свалил, откряжевал четыре кубометра, потом пять… И очень быстро вышел на десять, а потом и на пятнадцать кубов в смену.
Тогда была сталинская прогресивная оплата. Норму сделал – получаешь за норму, скажем, двадцать рублей, две сделал, за первую норму – двадцать рублей, но за вторую уже расценка двойная – сорок рублей, итого уже шестьдесят. За три нормы – уже сто двадцать рублей… А Житьев делал по пять, шесть норм в день. Деньги сумасшедшие получал.
А денег почему-то все время не хватало.
Глава 18. Ленинград
Бывало, в выходной соберет Житьев-старший детей на кровать, обнимет, мамка у печки шебуршит, пироги печет, а он говорит:
– Надо бы проведать дядю Сашу в Лениграде.
– Ой, надо его проведать, надо, – радуется Платонида.
Саша, ее брат, в Ленинграде живет.
– О, там так интересно, музеи, зоопарки, кино, – говорит отец. – Если с огородом управитесь быстро, сенокос поставите, повезу вас в Ленинград.
Платонида от печи:
– Вы уж без меня поезжайте. С Васькой. Не на кого оставить огород, скотину. Я уж если зимой съезжу с кем-нибудь из ребят.
Лад и согласие в доме Житьевых. Тепло, самовар шумит, пирогами из
