Не место. Роман - Наташа Гринь
– Ну да, тут-то он не выдержит и скажет: «Мужики, каюсь, это я убил Эмилио Молу!» – а ты как бы все это время как бы случайно сидел с включенной камерой, так, что ли? – Алан сделал веселый глоток.
– Ну подожди, не сразу, – ухмыльнулся Брюно. Но мы будем знать, с кем имеем дело, подготовимся, а он знать-то о нас не будет. Поэтому сила на нашей стороне. Сначала, конечно, придется выслушать его рассказы про выставку скульптур из дерева, про все эти его вазы в виде рыб и растений, про коня, похожего на Медного всадника, только без всадника, про какого-то перекрученного йога, сумасшедшего петуха, что там еще было на фотографиях?
– Обнаженные женщины? – с наигранным равнодушием сказал Алан.
– Обнаженные женщины, – важно подтвердил Брюно, – и особенно эта, помнишь, не обнаженная, а которая как бы вырастает из фаллоса? Такая, немного похожая на рыцаря?
– А то как же. Любой куратор подтвердит, что это центральная композиция его коллекции. Ее забыть невозможно, даже если очень захотеть, все равно будет перед глазами стоять. Боже, как это развидеть?
– А я бы еще раз взглянул, – хохотнул Брюно и звонко поставил чашку на стол. – Погоди, я мигом.
Он выскочил из кухни, прорвав кофейно-пыльную дымку, торопясь, на что-то налетел, отчего в гостиной раздался глухой грохоток, и буквально через мгновение был уже снова здесь, за кухонным столом, где раскладывал стопку картинок с выставки – цветных однотипных фотографий размера 10 × 15, сделанных неумелым фотографом и в разных ракурсах изображавших деревянные скульптуры на фоне красно-коричневых картонок, служащих им фоном.
– Не то, не то, не то, а, вот она, наша фаллическая мадонна! – Брюно торжественно вынул из стопки два снимка. – Ну шедевр, ну что тут сказать? Жаль, мы ее в фильм не сможем вставить. Эх, а как бы хотелось…
– Ну почему не сможем? – с барочной иронией произнес Алан, потянувшись рукой к отложенным кадрам. Зацепил их пальцами, продвинул по столу и взял в руки, повернулся на свет и сфокусировался. Да, это была она, та самая фаллическая мадонна – средневековая женская голова, посаженная, как ручка шпаги, на чрезмерно физиологически набухшую деревянную шею. Задумчиво вертя карточку в руках, Алан размышлял, что неплохо было бы выяснить, кто эта женщина и кем она приходилась старику-хозяину, среди его бумаг было немало писем и женских портретов, она могла бы быть его бывшей женой или какой-нибудь тайной любовницей – такие, как этот старик, наверняка живут своей шпионской работой даже собственную жизнь, да и само композиционное решение этого экспоната будто закономерно навевало эту мысль.
Он обернулся на Брюно и, изменив голос так, чтобы походить на древнего сотрудника центральной галереи, музейно пропел:
– Ну знаете, если подать все «правильно», – он сделал из пальцев двух зайчиков, – так сказать, как часть внутреннего мира автора, как аллегорию, как отражение травмы… Сейчас вообще любят, чтобы было жутко и интимно одновременно.
– Надо будет только связать эту даму с Гражданской войной в Испании, чтобы даже Базан не подкопался, и дело в шляпе, – полушутливо, но и полусерьезно заметил Брюно. От горячего кофе он раскраснелся и будто расширился, отчего стал похож не просто на птицу, но на отца большого птичьего семейства, всю ночь не дававшего ему спать.
Алан еще раз глянул на фотографию деревянной фаллической мадонны и тем же образом, прижимая ее двумя пальцами к столу, продвинул ее обратно к другому краю, где сидел друг, вернул. Идея выставить этот объект как искусство, да еще и публично, организовав выставку, казалась ему совершенно безумной, обнаженные деревянные женские силуэты, безликие и неузнаваемые, вкрапленные в коллекцию рыбовидных ваз и полых сухоцветов стариковского авторства, еще куда ни шло, но это – его электрически передернуло – выставлять это на всеобщее обозрение, хоть он и сомневается, что зрителей будет много, – все равно что совершить акт эксгибиционизма или превентивного разоблачения. Странно, что, несмотря на довольно большое количество женщин на фотографиях молодости и зрелости хозяина квартиры, на ту женщину, что стоит с ним рядом, держа на руках ребенка, явно его ребенка, светловолосую девочку в блестящей ворсистой шубке, или на ту, что он снимал где-то тут, в Париже, на среднеформатную камеру, выдавшую ему черно-белый квадратный снимок улыбающейся блондинки лет пятидесяти, наконец, на ту, что была подписана не его почерком именем Ида, – располагающее лицо, убранные назад вьющиеся каштановые волосы, открытый взгляд, – скульптура фаллической мадонны воспроизводит лицо какой-то другой женщины, которой на снимках нет. От этого становилось еще больше не по себе (не убил ли он ее?), и, хоть существовала вполне реальная возможность, что они не видели ее фотографии просто потому, что пока что разобрали не все бумаги и документы, внутренний голос говорил Алану, что снимка этой женщины они и не найдут. Что, безусловно, он есть, еще хранится где-то у этого старика, но уже не в этой квартире, не в этих коробках, набитых счетами и маловажными деловыми бумагами, преимущественно годов 1960‑х, не в серой папке с документами, где среди прочего они нашли белоэмигрантскую бумагу 1920‑х, удостоверяющую его личность паспортно-пропускным отделением Константинополя, и свидетельство об окончании юридического факультета Пражского университета, выданное тогда еще молодому Родзевичу Константину Болеславовичу 29 июля 1924 года в Праге. Когда и при каких обстоятельствах он оказался во Франции, друзья пока что еще не понимали, точнее – не знали, пустых мест в строящемся плане его биографии было еще много, особенно тех, что зависели от документов на русском, с которым Алан был все-таки на очень почтительном Вы – в зависимости от темы.
– Знаешь, – вдруг прервал его мысли Брюно, – а что, если и правда, без шуток, ну, попробовать разыскать его, этого Родзевича?
– Чтобы что?
– Ну, чтобы по-настоящему записать с ним интервью, расспросить его про все это, не только про Интербригады и Молу, а про революцию, Константинополь, Прагу, про Париж, там была еще старая-старая фотография, где он в погонах, значит, был военным не только за границей, и…
– Ага, и в конце беседы у него остановится сердце от нахлынувших воспоминаний, и мы будем виноваты в его смерти. Прекрасная идея. Потом родственники подадут на нас в суд, и мы с тобой снова сядем вместе, только теперь в тюрьму, а не за студенческую парту, чего и боялась наша любимая мадам Гаро, – протараторил Алан, натянув брови на лоб. – Даже не думай об этом, я чувствую, куда ты клонишь: нет, Базану хватит и того, что мы нашли Анри Пелисье, он даст нам материал про битву при Гвадалахаре и оборону Мадрида, про роспуск бригад и Сопротивление, вот это все, мы добавим испанский военный паспорт нашего старика, это, вообще-то, реликвия, даже у Пелисье его не осталось, и, если найдем что-то еще по теме, на этом все. Сверх того, что просят, мы делать не будем. – Алан запил высказанное уже подостывшим кофе, как бы тем ставя точку, и внутренне удивился самому себе и своей внезапной категоричности, так несвойственной его спокойному, замкнутому характеру.
– Ну ты даешь, ты, случайно, не его внук? – все так же весело причмокнул Брюно. – Такая страстная защита объекта наблюдения – это, между прочим, симптом. Можем потом записать в отчет: «Обнаружено чрезмерное отождествление с субъектом исследования. Требуется терапия».
– Очень смешно, – буркнул Алан
