Не место. Роман - Наташа Гринь

на коже он, придя в новый класс, получил прозвище Индус, остававшееся с ним вплоть до выпуска, и как он тогда первое время злился, почти до слез, что теперь казалось совершенно напрасным, – не из‑за самой клички, а больше из‑за того положения «названного», в которое его поставили те, кто дал ему это имя. Всего одним словом, рукой игровой дурашливой небрежности, его будто бы сделали ниже и меньше, слабее, превратили из такого, как и все, в другого и чужого, отмеченного природным чернилом. И хоть он не был ни индусом, ни краснокожим, не знал других языков и алфавитов, ходил, как и все обычные французские дети, в самую обычную французскую школу, одной капли этих чернил было достаточно, чтобы вывести его за общий рисунок, туда, где заканчивался сам лист. Как давным-давно кем-то вложенная между страниц старой книги фотография держится своей тыльной стороной о нечетный печатный лист, если нечаянно раскрыть книгу, прозвище пристало и держалось. И, как и бывает среди детей, шутку придумавших и шутку принявших, вспомнить, кто был первым, кто имя дал, – потом было никак не возможно. Она просто укоренилась, потому что сработала, вызвала смех, удовольствие и неудобство, потому что в классе всегда должен быть кто-то, в ком сходится общее напряжение – оно застревает в их новых именах, в пустоте между ними и буквами, из которых они сложены.

Этот кофе, который они с Брюно спокойно пили ночью, сейчас пах как будто тем временем – школой и осенью, мокрыми куртками в раздевалке, старой напольной плиткой, по которой строго запрещалось скользить. Воздухом, стоявшим в лестничных пролетах в бордовых полозьях перил, где мигали всегда слабо светившие лампочки, толком ничего не освещавшие, и слышалось роевое гудение голосов, прерываемое мелодией звонка. И среди этой витальной смеси запахов, звуков, от плача до крика, вереницы цвета и лиц, смазанных, пролетающих мимо, он вдруг ненароком задел кого-то или что-то, невидимое для посторонних, что укололо его, как игольчик колет белый детский пальчик, – ау – и по его телу будто пробежал электрический разряд, короткий и острый, как слово, и кто-то, кто не он, сказал ему тогда в голове: ты теперь не ты, ты тот, кого мы назовем так, как захотим.

Алан отнял руки от глаз, будто скинув лишнее, оборвав воспоминания, оставшиеся далеко в прошлом, и, медленно подняв глаза, посмотрел на Брюно, все еще крутившего в пальцах чайную ложку. Он чувствовал, что Брюно терпеливо дожидается его ответа, его реплики, комментария, на который у него обязательно найдется что ответить, ведь между ними с самого знакомства установился этот незримый, но почти физический ритм, делающий их такими эффективными в работе: один говорит – другой ловит, переворачивает, крутит, крутит, крутит и возвращает обратно, чуть меняя форму, но не теряя смысла, задачи. Но Алану толком и нечего было сказать, он был уже слишком далеко от того себя, кто буквально минуту сидел на этом же стуле, пил из этой же чашки тот же кофе со вкусом пыли, и в щелчок промелькнувших лет он останется только отражением, вошедшим в то странное ребристое зеркало в парадной, разрезавшее его на дюжину Аланов, молча разглядывавших его удалявшимся рядком.

– То есть идея просто оставить все как есть, не лезть и сидеть сиднем тебе нравится больше? – не выдержав растянувшейся паузы, наконец заговорил Брюно. Звук его голоса ударился о стены и полетел дальше по квартире, вернув Алана в тело.

– Мне не «нравится», – начал тот на выдохе. – Просто… не все, что мы можем сделать, мы должны делать, – проговорил Алан, сильно зажмурив и затем подняв глаза на друга. – С таким же успехом ты мог бы постучаться в гробы к Одену, Хемингуэю и Оруэллу и предложить им сняться в нашем фильме.

– Ой, ну знаешь, это уже еврейство какое-то, – добродушно расплылся в улыбке Брюно. – Да не сбудется то, о чем прошу Тебя, Господи. Я уже серьезно начинаю подозревать тебя в сговоре с этим старым воякой. Ну признайся, он тебе заплатил?

Алан беззлобно фыркнул, откинулся на спинку стула и, сцепив за головой пальцы в замок, уставился в потолок, где среди небрежных пятен от старой побелки угадывались расплывчатые формы, похожие очертаниями на молочные озера. Изучая их серовато-коричневые берега, там, где прозрачность воды еще позволяет видеть дно, он ответно пошутил и потом чуть тише добавил, пытаясь сформулировать мысль и для себя самого:

– Я просто думаю, а если бы это был я. Старый, уставший, натерпевшийся русский эмигрант, с которым чего только ни произошло. Отошедший от всего и от всех. Доживал бы, что положено, где-нибудь в никому не известном французском пансионате, гулял в саду, пил свой чай у окна, полистывал газеты и наконец-то ни о чем не думал… я бы не хотел, чтобы кто-то вот так вот нагрянул одним днем и вытащил все это на свет – одну войну, другую, третью. Да даже скульптуры эти.

– Вот и я говорю! Это же почти кино! – как бы пропустив мимо ушей то, что ему не хотелось слышать, ответил Брюно.

– Ну вот и пусть останется кино, – сказал Алан, поджав губы и переведя взгляд на друга.

Брюно посмотрел на него внимательнее.

– Ты чего, правда?

Алан помедлил, потом сказал все так же вполголоса, словно боясь кого-то разбудить:

– Я просто… Знаешь, мне просто кажется, что некоторые вещи как чемоданы на вокзале. Ты можешь открыть их, только если они твои. Понимаешь, о чем я?

– Да, или если в них мина, – подмигнул Брюно. – И тогда лучше уж мы, чем кто-то другой, неумелый и недалекий. – Он чуть качнул головой и сказал уже серьезнее: – И так-то знаешь, если ты уже опять начал свою лирику, прошлое ведь все равно остается, даже если его никто не трогает. И это наша работа – про это прошлое рассказывать.

– Да, но старик же сам его сложил в коробки. И хотел, чтобы сгорело.

– Но не сгорело же.

– Потому что ты выдернул их из огня.

Они снова на минуту замолчали. За окном хлопнула дверь в парадную, проехала машина, и опять стало по-зимнему тихо.

– Слушай, – снова начал Брюно, лизнув губы. – Давай так: мы просто узнаем, где он, попробуем узнать. Если получится его найти, не будем соваться с камерой, просто приедем, поговорим, ненавязчиво, с уважением. Если скажет «нет» – разворачиваемся и уходим. Без давления.

Алан вздохнул, отвел глаза и после секунды тишины ответил:

– Ладно. Один раз.

– Один раз, – с облегчением повторил Брюно, скрывая улыбку за серьезным тоном. – Клянусь.

Он потянулся за сигаретой, но потом передумал и убрал ее обратно в пачку.

– Но! (по-учительски выставленный палец), но если он хотя бы раз упомянет фаллическую мадонну, – добавил он с фирменной кривой усмешкой, – я начинаю писать хоть на пленке, хоть на салфетке, хоть на пачке «Голуаз».

Алан улыбнулся, и в уголках его глаз собрался пучок тонких линий.

– Вот тебе и обещанное уважение к личному пространству. Сигаретой поделишься?

Брюно пожал другу руку на прощание, пообещал зайти завтра и, на ходу набрасывая бежево-серый, как и цвета самой погоды, тренч, скрылся за стеной, отделявшей квартиру от вестибюля, где висели почтовые ящики и трапециевидные зеркала, куда он – вот сейчас – вошел, разбившись на бегущих брюнодвойников, и снова исчез. Влажно, будто кто-то кинул камешек в спокойную водную гладь, клацнула главная дверь, черная и массивная, со стеклянными вставками в виде растущей прямоугольной пирамиды, и Алан остался один на один со своим, получается, новым домом, который пусть и только документально, но все еще оставался домом странного пожилого человека. Постояв немного в дверях, о чем-то размышляя, он хотел уже было закрыть за другом