На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто
Но не расплакался, стоя в изножье, как представлял до этого, — наоборот, мне как будто полегчало. Бабушки здесь больше не было. Передо мной лежала смерть, притворяющаяся бабушкой. Это было ее лицо, лицо смерти, под натянутой кожей угадывался череп. Бабушкино тело исчезло вместе с ее душой. Теперь она сосредоточенно молилась в пламени Чистилища, терпела страдания ради вечного блаженства, которое дарует Господь и в котором наши грехи тонут, словно брошенные в море камешки. Возможно, я обнаружу ее следы на снегу: накинув черную шаль, бабушка прошла двором и направилась нам навстречу. А потом потерялась, забыла дорогу домой…
Я закрыл смерти лицо покрывалом, до самого лба, но это был бабушкин лоб, ее знакомый лоб, ее виски, спутанные из-за болезни волосы. На соседней подушке лежало небольшое распятие. Я уселся на драный соломенный стул. Мне было одиноко — так же, как было одиноко ей, пока я не пришел составить компанию. Она как будто поднимала ко мне морщинистое лицо: «Ты тоже на меня сердишься?» Поднимала сложенные ладони с худыми костлявыми пальцами, обвитыми четками, и опускала их на живот. Молилась, молилась, заканчивая словами: «Ты, что превыше царей и престолов, не оставь меня по милости Твоей».
* * *
Когда в спальню поднялась тетя, по ее лицу было понятно, что она ожидает услышать слова утешения, однако я промолчал. Ей было жалко свою маму. Тетя показала хранящиеся в шкафу бабушкины вещи: нарядное платье из черного шелка, которое та давно не носила и которое, провалявшись в ящике, покрылось плесенью. Его хотели надеть на бабушку сейчас, после смерти, но медсестра заявила, что жалко такое платье, и бабушку обрядили в будничную одежду. Потом тетя показала мне заколку, которую дедушка купил в свадебном путешествии: картинка Венеции на оранжевом фоне. Еще она показала бабушкино обручальное кольцо, от которого почти ничего не осталось: кольцо жало, пришлось его разрезать. Других украшений у бабушки не было, кроме двух непарных сережек. Тетя отдала мне четки, которые бабушка сохранила, чтобы я вспоминал о ней — так же, как она вспоминала обо мне перед смертью. В молитвеннике она держала мою карточку, снятую, когда мне было десять лет, испачканную красными чернилами. Я предложил отрезать прядку волос; со слезами на глазах мы проделали это тупыми бабушкиными ножницами. Прядку отложили вместе с украшениями.
Пора было позаботиться о похоронах, об этом напомнил мой отец. В кухне толклись чужие — болтали, глазели, чтобы потом разносить сплетни. Кузен отправился в Канонику — узнать, когда удобнее устроить похороны. Потом он пошел заказать венок и в типографию — напечатать десять объявлений о похоронах. Мы, сидя дома, решали, кому их отправить: тете-монахине, несчастным Фугатти, которые жили в Милане. Оставалось восемь. Одно я забрал и спрятал в свой ящик, другие решили повесить в витринах магазинов. Часов в десять двое ребят притащили коробку с венком. Красивый венок из лиловых цветов с желтыми тычинками — когда его трогали, он поскрипывал, как будто в нем прятались лесные духи. На нарядной черной ленте было написано: ОТ СЕМЬИ. Мы утащили коробку в бабушкину кухню и водрузили на стол — она почти доставала до потолка. Мой братик расхаживал туда-сюда с довольным видом. Стучал башмаками по полу, ходил во дворе по самой грязи, был необыкновенно беспокоен и услужлив. Он взялся клеить гербовые марки на объявление о бабушкиной смерти. Предложил отнести одно подесте[31], но получил оплеуху. Потом по папиной просьбе пришел Кандидо. Стал отнекиваться: он не возьмется за гроб, у него и так много заказов, да и материалы нынче стоят немало. Тогда послали за Монкерой, тот сразу явился и вместе с папой пошел снимать мерки с бабушки. Монкера обещал, что назавтра гроб будет готов, выйдет даже лучше больничного.
Я уединился в столовой поплакать, потом вышел покормить кур, вспоминая, что бабушка нередко появлялась со двора — оттуда, где разгуливали куры. Свою наседку она держала вместе с нашими, и, поскольку жалела и не решалась зарезать, та прожила одиннадцать лет.
Прохлопотав целый день, к вечеру мы утомились. Розарий по усопшим прочитали в доме Терезины Ван — у бабушки не было света. Молились впятером. Тетя собралась всю ночь читать молитвы на кухне, одна, но к ней присоединилась наша дальняя родственница. Так, в слезах и разговорах о политике, они провели всю ночь. С огромным трудом развели огонь — не ради тепла, а чтобы не сидеть в темноте. Видно было вылетавшее изо рта облачко пара. Я пошел в последний раз взглянуть, что творится на улице, и вернулся в дом. Все мои уже спали. Похороны назначили на завтра.
* * *
Все это могло быть правдой. Но, сколь бы глубока ни была, она меня почему-то не трогала. В иные времена правдой для меня было то, что терзало, не давало покоя. Теперь же правда была верхним слоем, коркой. Я мог легко стряхнуть ее, избавиться от ее цепей. Видимо, сам Господь должен был подвергнуть меня жесточайшим мучениям, огнем уничтожить мою плоть. Только теперь я понял, почему единственное настоящее наказание в аду — пытка огнем. Как без огня, ведь он соединяет душу со стонущим телом, лишь из огня не вырваться. В душе, которая с каждым днем все холодела и каменела, одно осталось живым — нежелание уступать умиранию. Впрочем, это продлилось недолго, вскоре моя душа сдалась. Увидеть, как рушится большая
