Не место. Роман - Наташа Гринь
В 1936 году, когда за Пиренеями вспыхнуло восстание генерала Франко, я из „Луи Кордэ“ превратился в „Луиса Кордеса“ (Luis Cordes) и поставил себя в полное распоряжение Республиканской Испании. Принял участие (при поддержке Андрэ Мальро) в пополнении „Интернациональных бригад“ военными специалистами, а потом сам командовал отдельным батальоном „подрывников“ (dinamiteros), сплоченным из воинов, принадлежавших к различным породам, но объединенных единой антифашистской идеологией.
После крушения Республиканской Испании я снова вернулся в Париж к моим прежним повседневным занятиям. Но мое мирное существование продолжалось недолго: грянула Вторая мировая война, уже ранее зачатая фашистами, и, когда Франция оказалась оккупированной немецкими войсками, я вступил в ряды французского Сопротивления.
В 1943 году я был арестован и сослан в немецкие концентрационные лагеря (Ораниенбург, Кюстрин, Берген-Бельзен и др.). Там, в этих лагерях, вопреки ужасающей обстановке на всех „сопротивленцах“ продолжала лежать обязанность отстаивать по мере сил моральную выдержку, а иногда и попросту жизнь заключенных.
В мае 1945 года меня освободила победоносная русская армия – в немецком городе Ростоке (Rostock), куда я был загнан обращенными в бегство вожаками лагерей. После короткой передышки мне опять удалось пригрести к моим прежним боевым товарищам по сопротивленческому движению.
Два следующих года я должен был лечиться (во Франции и в Швейцарии) от заполученных мной в концентрационных лагерях тяжелых недугов».
– Следующие два абзаца он потом зачеркнул, когда дописал биографию до конца.
«А потом… потом опять Париж с моей вновь построенной личной жизнью и с моей работой на общественной арене.
Главной политической задачей, вставшей перед прогрессивными кругами в этот послевоенный период времени, была непрестанная борьба против холодной войны. В этой трудной борьбе принял и я мое посильное участие.
Должен подчеркнуть: хотя бо́льшая часть моей жизни протекала за рубежом, моя крепкая связь с Родиной никогда не обрывалась.
Теперь мне исполнилось 83 года. В этом „наклонном“ возрасте пора, как говорится, уходить на покой. Но полная праздность по слабости не всегда совпадает с покоем.
Кто-то правильно сказал: для активных людей трагедия старости не в том, что ты стареешь, а в том, что ты остаешься молодым. Во мне еще живут желания и мыслить, и двигаться, и работать. А сил с каждым днем становится все меньше и меньше. Вот и приходится постоянно пребывать в этом тягостном и непреодолимом противоречии».
– И переписал зачеркнутое так:
«А потом я возобновил свою постоянную жизнь в Париже, совмещая мои личные интересы со стоявшей на очереди политической работой.
Тогда же, вступив в послевоенный устойчивый период, я испробовал свои силы в скульптуре. Это было своего рода возвращение к далекому прошлому, так как уже в раннем возрасте я мечтал об артистической карьере.
Признаюсь, славы на этом новом поприще я достичь не сумел… (на этом моменте Брюно издал свой фирменный птичий хохоток, взлетевший к потолку) но некоторых уважительных результатов как-никак добился: мои вырезанные по дереву „произведения“ выставлялись в парижских художественных галереях (даже в изысканном Grand Palais!) и иногда (о, непреложный знак успеха!) приносили мне поощрительный денежный доход.
В заключение этого краткого биографического очерка мне хочется сделать еще несколько замечаний, касающихся моего пражского отрезка жизни, знаменательного для меня по особой причине. Там, в Праге, произошла моя встреча с Мариной Цветаевой, память о которой я бережно проношу сквозь все нарастающую гущу времен. Наша любовь и наше быстро наступившее вослед расставание живо отражены в стихах и в поэмах самой Марины Цветаевой. Потому я воздержусь от всяких комментариев. Можно ли заурядными словами передать то, что уже стало достоянием поэзии?
25 ноября 1978 года»
Дочитав текст до конца, Алан театрально поклонился, сошел с воображаемой сцены и сел на коврово-песочный пол рядом с Брюно, проводившим его задумчивым взглядом. С полминуты они помолчали, и когда Брюно жестом попросил передать ему переведенный очерк, составивший три полноценных листа, то Алан, не дожидаясь, пока друг еще раз пробежит по ним глазами, пустился рассказывать, какой смертельно сложной задачей оказалось расшифровать этот русский курсив, ради которой ему даже пришлось тряхнуть старыми университетскими связями, ведь в одиночку он ни за что бы в жизни не одолел этот рукописный шифр. Несколько дней работали. Самым сложным оказалось понять, что за слово он употребил в одном из абзацев, потому что ровным счетом никто из нас не мог понять, что же написано, даже с учетом контекста. Знаешь, все-таки русский курсив – это иногда посложнее шифровальных машин…
– Да он поэт, – как бы прослушав, проговорил Брюно, перекидывая один из листов на другую сторону, – любит абзацы.
– Э, а ты зришь прямо в корень! Я и его поэтические опыты нашел, – смеясь ответил Алан, радостно подхватив его реплику. – Погоди.
Он встал, прошел к пустующей дыре камина и стянул с мраморной рамки тонкую стопку листов того же серо-молочного типа бумаги, что послужила фоном для краткой биографии Родзевича, вернулся к другу и уже не садясь протянул ее Брюно.
– Вот.
Здесь были исписанные на двух рифмованных языках, русском и французском, листы, когда-то сложенные то вдвое, то вчетверо, сохранившие линии разделов, попадались тексты, набранные на печатной машинке, но по большей части – рукописные, с уже узнаваемым почерком, если не знать, можно было бы подумать, что женским. Пропустив русские листы, Брюно наконец обнаружил лист французский, вопросительно глянул на Алана, чудаковато смотрящего на него сверху вниз, как какой-нибудь Франциск Ассизский, вырубленный в камне, на своих многочисленных зверюг, и, дернув густой бровью, начал про себя читать:
Paris, le 2 novembre 1975
Discours inédit…
Tu me demandes un p’tit discours ?
Eh bien ! Je vais le faire ; très court.
Sais-tu que dans le monde entier
J’ai combattu pour l’Amitié ?
Je l’ai servi avec ardeur
Et par ma tête, et par mon cœur.
Je l’ai cherchée avec courage
Sous tous les cieux, à tous mes âges.
Et aujourd’hui, au bout du chemin
Des vrais amis me tendent la main.
Je suis heureux ! La vie est belle !
Vive l’Amitié ! Vive les Harels !8
– Сам стих ерундовый, кажется, что поэтический талант свой он…
– Да, оставил в России у красных, когда бежал на запад с белыми, это я понял. Есть тут что поинтереснее? – спросил Брюно, листая страницы дальше. – Вот это, цветастое, это что? Как называется?
– Это? – круто выгнув шею так, чтобы увидеть прописанное заглавие стихотворения, как бы нанизанное, наподобие советской игрушки «Пирамидка», на стержень из идентичных красных кругов. – Это, а-а, это тебе понравится, – заулыбался Алан. – Называется «Поэма о геморрое и герое труда». Это, кстати, авторский рисунок.
– Ну наконец-то что-то нормальное, я уж думал, что он безнадежен. Полагаю, там что-то про героизм в самых неожиданных местах?
Алан громко рассмеялся, так что звук его голоса пролетел по еще пустой квартире, осев на стенах гулким ухмыляющимся эхом.
– Почти угадал, – наконец сказал он, потирая уголки смеющихся глаз. – Про
