Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина
– Спасти сироту – богоугодное дело. Спасти пять сотен сирот – это пять сотен богоугодных дел. Когда еще тебе выпадет такой случай, Буре-бек?
Устав от непривычного снаряжения, пес садится на задние лапы, передними пытается содрать фуражку с кудлатой башки.
– Хо-о-о-о! – воют от смеха басмачи.
А бек швыряет собаке мясо – не в морду, а подальше, к борту фонтана. Хапнув подачку едва не на лету, пес чует и еще мясо – под ногами у Деева. Прыгает к нему и принимается жадно глотать извалянные в пыли куски.
Деев отступает назад – и тотчас щелкают курки наставленных в спину винтовок: не двигаться! Деевские башмаки, и галифе, и бушлат, и лицо – все перемазано бараньим жиром, и вот уже голодная псина тычется ему и в башмаки, и в галифе, ведет носом по бушлату и, встав на задние лапы, а передние положив Дееву на плечи, теплым языком вылизывает щеки.
– Спасти детей легко, я все продумал. – Деев отворачивается от горячего собачьего дыхания, но оно везде. – Нужно приказать твоим людям переложить рельсы – выложить петлей до обратного соединения с веткой. – И слюна собачья уже везде, забила ноздри и залила губы, слепила ресницы. – Для твоих янычар день работы, не больше.
Похоже, слышит его только пес.
Сидящие за дастарханом изнемогают – уже не хохочут, а стонут надрывно и лупят ладонями о циновку, опрокидывая тарелки. Зрители тоже корчатся беззвучным смехом, хватаются друг за друга, чтобы не свалиться от веселья. Конвоиры целятся в узника, но едва удерживают оружие – стволы и животы ходят ходуном.
Облизав Деева, пес обнаруживает у деевских ног баранью лопатку и хочет уже уволочь, но – выстрел! – падает наземь. Короткая конвульсия. Простреленная светлая фуражка набухает кровью.
Буре-бек откладывает револьвер.
На той стороне двора в загоне ржут и поднимаются на дыбы кони. Блеют бараны в закутке.
Песье тело последний раз дергает лапами и замирает под армейской рубахой.
Смолкнувшие сотрапезники оправляются и подбирают рассыпанную по скатерти еду. Храбрецы, что осмелились подобраться ближе к начальственному пиру, ретируются торопливо к своим кострам.
На Деева уже никто не смотрит – похоже, представление окончено. Или та его часть, где шуту была отведена роль.
И тут из пустыни налетает внезапный шквал ветра, трется, густо замешанный с песком, о пролом в углу караван-сарая, наполняет пустые комнаты и воет в каждой – здание вздыхает на многие голоса. Дырявая мечеть свистит флейтой. Огни факелов и костры вытягиваются в тонкие языки, исходя дымом. Еще миг – и шквал стихает.
Деев вдруг понимает, что наступила ночь, – давно стемнело и давно происходящее видится в неровном свете пылающей нефти и пакли.
И теперь, в этот серьезный и темный час, наступает время для самой главной партии. Буре-бек поднимается на ноги и обозревает своих бойцов, суровым взглядом требуя внимания. Бойцы смирнеют и тянут к командиру шеи, кто-то успокаивающе оглаживает напуганных коней… Наконец, довольный наступившей тишиной, бек призывно вскрикивает.
Из-под черной арки позади дастархана появляются трое – уже знакомый юнец и еще двое, почти мальчишки. Каждый несет на плече большой поднос с высокими краями. На каждом подносе что-то высится. Арбуз? Человеческая голова.
Три головы в остроконечных войлочных шлемах со звездами выплывают из темноты и медленно приземляются на дастархан.
Выждав минуту и дав своей орде разглядеть принесенное, Буре-бек начинает говорить. Голос его негромок, но, отражаясь от стен, слышен хорошо и у дальних костров. Глаза по-прежнему холодны, но блестят в свете факелов – и кажутся страстны. Жесты скупы, но, повторенные черными тенями, кажутся размашисты. На пояснице повязан войлочный платок – видимо, от прострела. И эта немужественная деталь – полное равнодушие к чужому мнению – придает его фигуре больше значительности, чем все богатые халаты его сотрапезников.
Буре-бек говорит.
Деев смотрит на три мертвые головы, что стоят на подносах вровень с его головой, близко. А те глядят на него. Деев смотрит безотрывно и никак не умеет понять: это – как?
Нет, понять это – невозможно. И понять чужую речь, стрекочущую над головой, – невозможно. Понять этих людей – нельзя.
Закончив речь, бек утыкает в небо сухонький палец и вопрошает о чем-то призывно.
– Ы! – отвечают утвердительно бойцы – хором, как один.
И еще один вопрос.
– Ы!
И еще.
– Ы!
Затем тишина.
Медленно Деев переводит взгляд на то место, где стоял Буре-бек.
Того уже нет – ушел.
* * *Убьют или нет? Деев думал об этом всю ночь, сидя на ступенях подвала.
Хотел бы бек – пристрелил бы вместе с собакой. Да и тратить на пленника еду-питье не стал бы. И старуху – служанку? кормилицу? мать? – гонять не стал бы. И охранника к двери приставлять.
Значит, нужен ему Деев для чего-то. А для чего? Заложник из него никудышный – не стоит Деева жизнь ни гроша. Вся его сила и ценность – револьвер и мандат – из кармана вытащены. Властью не облечен. Знаниями ценными не обладает. Покровителей не имеет. Ноль Деев, пустышка без веса.
Почему же вчера бек не дал сотоварищам поглумиться над ним? Сам кости в Деева швырял – соратникам своим не разрешил. Сам пса убил, головы на подносах приказал вынести – а про Деева словно позабыл? Значит, нужен беку Деев – хоть и не понимает он в здешних языках ни бельмеса, хоть и слабый после пустыни, еле ногами перебирает – а нужен очень. Так нужен, что кормит его старуха крепким бульоном с мясом и густой крупой.
Нет, не убьют.
Вчерашний пес, должно быть, тоже так думал, когда баранину духмяную жрал…
Утром пришли те самые, в лисьих шапках. Долго трындели и сердились, поводя ружьями, пока Деев не сообразил: требуют на выход, и вместе с мальчишкой. Нащупал в темноте мелкое тельце, горячее уже который день, и понес на улицу.
Да, это был Загрейка. Но не тот, почти родной уже Загрейка, кого Деев знал и укачивал по ночам, а уродливый слепок со знакомого тела: шея вздута и пошла багровыми пятнами; руки-ноги, наоборот, отощали так, что впору за лежачего принять. Но главное – лицо. Не лицо, а яйцо всмятку: нос, губы, брови – все пучится, оплывает лиловым тестом, а вместо глаз – шматы сохлой крови.
Кто
