Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина
Именно так.
– Скажите, Деев, – Белая смотрела внимательно, будто собираясь задать давно мучивший вопрос, – как вам удалось убедить этих дикарей и все объяснить? Вы же не говорите по-киргизски. А они не говорят по-русски – ни единого слова.
– Это не я.
– Перестаньте шутить! – рассердилась Белая. – Не смешно.
И правда: как же догадался Буре-бек, чем именно помочь?
А как можно было не догадаться? Если стоит в пустыне паровоз, без воды и угля, уткнув морду в оборванные пути, – что же тут непонятного? И если в вагонах лежат по лавкам дети и от голода превращаются в лежачих – что же тут непонятного? Ясно все, и яснее не бывает. Без слов ясно.
А еще ясно, что ради детей Буре-бек и пощадил Деева – чтобы было кому везти их дальше. Дети были нынче для Деева – его сила и ценность, знание и богатство, его высокие покровители. В Туркестанской пустыне не Деев спас детей – дети спасли Деева.
– Вот что, – сказала Белая строго и окончательным тоном. – В Самарканде я буду ходатайствовать, чтобы ваш состав занимался эвакуацией без надзора Деткомиссии. Вы справитесь один, без комиссара.
– Товарищ начэшелона, – осторожно стукнули в купе. – Там басурмане топливо привезли.
Голос низкий и прокуренный – машиниста. А звучит испуганно, будто не привычные уже басмачи доставили саксаул, а отряд призраков.
Деев идет за машинистом к паровозу. (А глаза у машиниста и впрямь шальные, чуть из орбит не лезут.)
Тендер полон топлива – не до краев даже, а много больше: горой высятся какие-то серые шматы. Не саксаул, не уголь. Тряпки? Шинели.
Порубленные на куски, но вполне еще узнаваемые: воротники с красными нашивками, обрезки рукавов со звездами, красные же нагрудные клапаны, плечи, подолы, спинки. Красноармейские шинели, иссеченные в единое шерстяное месиво. Снаряжение батальона? Целого полка? Рубили саблями, наотмашь, уже сняв с убитых, – специально для эшелона, правильнее сказать, для Деева. И столько же буденовок, также растяпанных надвое и натрое.
– Делать-то что? – напоминает машинист.
Он стоит рядом, стащив с головы форменную фуражку.
– Топи, – приказывает Деев.
VII. Трое
Самарканд
О горы, горы! Камни, камни. Смятыми гигантскими глыбами высятся со всех сторон, обступают. Высоко над ними висит небо – далекое и синее, подернутое легкой облачной взвесью. Сколь жестка и темна каменистая твердь, столь прозрачен и светел небесный свод. Горы и небо – песня в веках.
По низу склоны поросли желтой травой и красными деревьями, по верху – голы и серы, а местами – в снегу. Приглядись – и в серости этой различишь все краски мира, а в строгой геометрии склонов – нежные линии леса и кустарника.
На рассвете острые вершины горят кострами по синему каменному морю, на закате пылают вновь. Само же каменное море оборачивается то золотом в теплом солнечном свете, то серебром в холодном лунном. И только глубокие расселины и днем и ночью остаются исчерна-лиловыми, источая вечный холод и вечную темноту.
Эшелон погремушкой грохотал по склонам. Гулкое эхо скакало по откосам, то и дело норовя обогнать поезд и выскочить из-за угла навстречу. Ни зевак, ни путников, ни даже бродячих собак не встречалось на этом пути, а только камни и камни. Вдали, над ущельями, висели в воздухе беркуты – единственные зрители неуклонно державшей путь «гирлянды».
С крыши штабного вагона Деев смотрел на каменное море, по дну которого пробирался поезд.
До конца пути – сотня верст. Сегодня эшелон дойдет до Самарканда.
В Ташкенте провели почти сутки. Деев сам тормозил отправку, все надеялся найти еще сотню белых рубах. Не нашел.
«Ты пойми, товарищ, – сказал ему глава ташкентского гарнизона. – Права я не имею армию оголять. Аккурат через полмесяца – зима. А солдатам моим этой зимой еще Буре-бека ловить – по горам, по снегам. Что ли, прикажешь без белья? Детям твоим до целевого детдома с молочной кашей – всего-то сутки катить. Уж как-нибудь докатят».
Да, докатят. Только четыре сотни останутся потом под крышей, кашу эту молочную лопать, а одна сотня – на улице. И аккурат же через полмесяца – зима.
Деев придумал достать мануфактуры, сбегал на текстильную фабрику. Но фабрика та лишь называлась текстильной, а оказалась – чесальной: там выдирали из хлопковых коробочек вату и чесали волокно, а само волокно тюками отправляли в далекий Ярославль.
Был в милиции, в таможенном управлении, в ЧК – ничего не нашел: не было во всем богатом Ташкенте сотни белья для бездомных детей.
До Самарканда – девяносто верст…
Сами беспризорники за время в эшелоне уже растеряли весь свой нищенский вид. Были отдраены сестрами до поросячьей розовости и выбриты до блеска. Уши – прочищены и выскоблены. Ногти – острижены. Язвы – прижжены йодом. Словом, пупсы магазинные, а не дети. Только одеты по-прежнему – в лохмотья.
Это рванье не поддавалось латанию и стирке, его нельзя было вывернуть наизнанку или перешить. Оно было – сплошные дырки, нитки и несмываемая грязь. На фоне белых эшелонных рубах казались и вовсе одной грязью.
Если бы не подлог со списками, Деев и думать бы не думал об одежде. Мало ли в каком тряпье детей в приемники сдают! Порой и вовсе безо всякого тряпья. Но подлог имелся, и лохмотья приблудышей просто кричали об этом.
Может, зря волнуется Деев? И заведующая в Самарканде окажется мила и доверчива, как Шапиро, – примет всех и не заметит обмана? А если окажется как Белая?
До Самарканда – восемьдесят верст…
Признаться во всем? Отписать в Казань покаянную депешу – рассказать про сотню умерших в пути и сотню подобранных? Не выкинут же их на улицу, пристроят куда-нибудь. Пусть и не в целевой детский дом, поставленный на особый снабженческий баланс и больше напоминающий санаторий. А куда? Некуда. Нет в Самарканде других детдомов, не дошли еще руки у советской власти.
Но даже если не найдется для приемышей крова – неужели же пропадут в сытом Туркестане? Опытные-то бродяги и скитальцы, каких поискать! Деев провез их через Голодную степь, через мертвые пески и горы в край виноградников и рисовых полей – провез до холодов и снегов, успел. Неужели же этого мало? Мало.
До Самарканда – семьдесят верст…
Шестьдесят…
А когда оставалось не более полусотни, Деев обошел вагоны и велел сестрам собрать всю ребячью одежду – для стирки и дезинфекции. «Какая стирка?» – изумились те. Горы вокруг. А до конца маршрута – пара часов.
Исполнять, приказал коротко. Правило номер четыре – правило начальника эшелона.
Рубахи собрали и сложили в штабном. Они лежали высокими белыми кипами вокруг ванны, а кучками пониже валялось рядом и отрепье
