Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра
– Уже? – удивилась я.
– Да. Синьора Понти заказала ее несколько месяцев назад.
– Несколько месяцев назад? – ошарашенно повторила я.
– Да, там как-то странно получилось. – Каменщик нахмурился. – Она попросила, чтобы я выгравировал оба года – и рождения, и смерти. Я тогда сказал, что с годом смерти она поторопилась маленько, но она уперлась – дескать, если я откажусь, она к кому-нибудь еще пойдет. Так что плита эта уже пять месяцев у меня лежит.
Каменщик оставил плиту у Поззетти. Она оказалась простая, без узора, с лаконичной надписью: «Джельсомина Понти, 1901–1962». Ни рамки для фотографии, ни подставки под вазу, ни красивых слов о вечном покое – просто небольшая мраморная табличка, где весь жизненный путь дзии Мины, все его перипетии, мгновения радости и горя свелись к черточке между двумя датами.
Обстоятельства теткиной смерти очень тревожили меня. Распоряжения насчет похорон, найденные на кухонном столе, чересчур напоминали предсмертную записку.
– Как думаете, дзиа Мина руки на себя наложила? – спросила я наконец. – Может, она отравилась?
Поззетти потер подбородок и замялся. Похоже, этим вопросом я его не удивила.
– Не знаю, Грациэлла, – признался он. – Мина немного не в себе была. Желание жить у нее угасло. Но врач сказал, что она от инсульта умерла, об этом тоже забывать не стоит.
– А вдруг врач ошибся? У мамы он опухоль мозга проглядел. Говорил, что голова у нее болит, потому что она глаза перенапрягает. Надо, наверное, с другим врачом посоветоваться.
Доброе лицо Поззетти омрачилось.
– Конечно, можно и экспертизу заказать, – согласился он. – Но если выяснится, что Мина отправилась в мир иной по доброй воле, это нам вряд ли поможет. Начать хотя бы с того, что священник решит, будто отпевания она не достойна и места на кладбище – тоже. Самоубийц не хоронят на освященной земле. А ведь на этом кладбище покоятся все, кого она потеряла, – твой дядя, твой отец, твоя мама и, конечно, Минины детишки. Все до одного. Если ее положат не с ними – вот где настоящая трагедия будет.
Он приобнял меня за плечи и прижался колючей щекой к моей. На мгновение я вспомнила, как он держал меня на руках, а я смотрела на лежащего в гробу папу.
– Знаю, Грациэлла, это ужасно трудно принять, но пускай для нас будет утешением, что Мина наконец обрела покой. При каких бы обстоятельствах это ни произошло, – добавил он.
Утром, перед похоронами, я вышла во двор и стала разглядывать «Парадизо». Виноград давно не подрезали, почти все грядки затянули от сорняков черной пленкой. А вот старый дом, несмотря на ветхость, так и не утратил свою простую, неизменную красоту, которая, похоже, и притягивала меня так сильно.
– Кому теперь этот дом достанется? – прервал мои раздумья Джино.
– Не знаю.
– У твоей тетки другая родня есть?
– Насколько мне известно, нет.
– Значит, ты наследница?
– Возможно.
– А старуха не говорила? Похоже, обо всем остальном она позаботилась.
– Нет, не говорила. И я тоже не горю желанием это обсуждать.
– Сколько, интересно, такой дом стоит? – не отставал он.
– Не знаю.
– Наверное, сущие гроши. Но хоть что-то, думаю, удастся выручить. Может, нам хватит, чтобы купить какое-нибудь жилье.
– Я его не продам.
– Чего-о? – фыркнул он. – Что за глупости? На что он тебе?
– Тут можно жить.
– Ну уж нет! Ни в коем случае! Это же у черта на куличках. Я сюда ни за что на свете не перееду.
Я отошла в сторону. «Нет, – думала я, – ты-то сюда не переедешь. Это уж точно».
Стоя во дворе и оглядывая опустевший дом и заброшенный огород, я горевала не только по дзии Мине, но и по родителям. Возвращение в «Парадизо» пробудило во мне мучительную тоску по маме с папой, приступы невыносимой душевной боли вернулись. Мне хотелось прикоснуться ко всему, к чему когда-то прикасались мои родные. Я видела их повсюду, куда бы ни падал взгляд. Вот папа с газетой на скамеечке возле двери, а вот мама шьет за своим рабочим столом у окна. До меня доносилось эхо их голосов, и я тонула в темной, горькой пустоте. Я тосковала так, что и словами не выразить.
Внутри у меня яростно бушевало горе. Все, чего я хотела, – вернуться домой.
Машину починили на следующий день после похорон. Всю дорогу до Помаццо я молчала, погруженная в раздумья, и старалась не обращать внимания на запах рыбы.
С тех пор как мы вернулись, Джино без умолку твердил, что я могу оказаться теткиной наследницей, да и его мать не отставала. Я как-то подслушала, как она сказала:
– Что ж, будем надеяться, у ее тетки хватило ума составить завещание, а то правительство быстро прикарманит все добро.
Они с Джино сидели на кухне, говорили о деньгах, и я почти слышала, как и мать, и сын потирают руки в предвкушении.
Осознав, что я, возможно, скоро стану хозяйкой «Парадизо», Джино полностью изменил отношение ко мне, однако его непривычная сговорчивость меня не подкупила, а от каждого знака внимания мурашки по спине пробегали.
Я намеренно избегала разговоров о наследстве, но втайне от всех лихорадочно обдумывала одну и ту же мысль: если дзиа Мина и впрямь завещала «Парадизо» мне, я смогу вернуться домой. Внезапно меня посетило чувство, которого я не испытывала с самого переезда в Помаццо. Я ощутила надежду.
Спустя неделю я получила письмо от нотариуса из Кремоны по фамилии Фурбони. Он приносил мне соболезнования в связи с кончиной тети и сообщал, что я ее единственная наследница. В письме также говорилось, что тетка распорядилась, чтобы после ее смерти «Парадизо» продали, а деньги от этой сделки достались мне. Договор с покупателем подписали заранее, и после уплаты налогов и наследственных пошлин мне должно было достаться восемнадцать миллионов лир.
Я перечитала этот абзац несколько раз – сначала не поверив своим глазам, а потом придя в ужас. Продавать «Парадизо» я не желала – ни за восемнадцать миллионов, ни даже за восемьдесят.
А вот Джино от восторга едва мог усидеть на месте. Он даже предложил сходить в ресторан, чтобы отпраздновать такую радостную новость. Но мы никуда не пошли.
– Восемнадцать миллионов! – Он рассмеялся и громко чмокнул меня в губы. – Да мы с этими деньгами горы свернем! Какая удача – твоя тетка умерла, а Бартокки как раз на пенсию намылился. Говорит, что продаст мастерскую, а сам купит дом на побережье и лодку, выйдет на пенсию и будет рыбачить. Только про это и болтает. Как удачно все совпало!
Я помалкивала, и Джино насторожился – он догадывался, что я-то мечтаю
