Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра
– Ты его таким и запомнила?
– Да. Просто тут он моложе.
– Ну вот теперь у тебя есть на что посмотреть и что в руках подержать, – сказал Джанфранческо. – Но не забывай, сколько всего у тебя в голове. В воспоминаниях. Самое ценное живет там.
Я думала совершенно так же, вот только у меня все самое ценное жило не в одной лишь голове, а еще и в «Парадизо».
Мы сидели на ступеньках мавзолея, подставив лица солнцу. Рядом прыгали и чирикали воробьи.
С нашей последней встречи прошло почти восемь лет. Джанфранческо превратился в элегантного, учтивого мужчину в светлом льняном костюме и соломенной шляпе.
– Ты, говорят, замуж вышла, – сказал он.
– Да. У меня дочка есть, Лючия. А у тебя есть дети?
– У меня? Нет, конечно. Нет у меня никаких детей. Я даже не женат еще.
– Как – не женат?
– Я женюсь только в июле. А где ты сейчас живешь?
– В Помаццо. Это городок неподалеку от Болоньи.
– И что привело тебя в Пьеве-Санта-Клару?
– Нужно «Парадизо» продать, – грустно ответила я.
– Серьезно? Вот так совпадение. Я тоже дом продаю, поэтому и приехал.
– «Кашину Маркезини»?
– Да. Наконец-то. Она совсем обветшала. Прошлой весной в часовне рухнула крыша, да и с сыростью мы уже не справлялись. Денег на ремонт у меня нет, и даже начни я тратить на дом все до последней лиры, это бы никак не помогло. Колодец решетом и то проще вычерпать.
– Какой ужас! Твоя семья в этом поместье столетиями жила.
– Да. Но деваться некуда. – Джанфранческо вздохнул. – Домом слишком долго никто не занимался. Он еще после дедушки остался в плачевном состоянии. Отец любил говорить, что он родился не с серебряной ложкой во рту, а с серебряным ножом у горла. Он кучу денег наодалживал, чтобы ферму в порядок привести. Проживи он подольше, хозяйство наверняка начало бы приносить доход, но он так и не успел со всем разобраться и не оставил после себя ничего, кроме долгов. Вот продам поместье и как раз последний выплачу.
– Ты здесь какой-то другой дом купишь?
Джанфранческо покачал головой.
– Нет, – безучастно ответил он. – Разделаюсь с долгами и сколько смогу отдам матери, чтобы остаток жизни она прожила безбедно. А потом куплю что-нибудь в Милане. Там теперь вся моя жизнь.
– Ясно. Значит, время Маркезини в Пьеве-Санта-Кларе подошло к концу. Возможно, время Понти тоже.
– Мне даже думать об этом больно, – признался Джанфранческо. Слова его больше напоминали вздох.
– Кто покупает у тебя «Кашину Маркезини»?
– Промышленник из Пармы. А «Парадизо» кто?
– Застройщик из Кремоны.
Повисло грустное молчание.
– Наверное, всему на свете однажды приходит конец, – наконец проговорил Джанфранческо. – Ничто не остается неизменным. Одни лишь воспоминания у нас никто не отнимет. Никогда не забуду, сколько счастливых дней мы с тобой провели в Пьеве-Санта-Кларе. Чудесные времена были! Я про них постоянно думаю.
– И я.
– Мы тогда не осознавали, до чего мы свободны, правда? Мне так не терпелось побыстрее повзрослеть. Когда твоей дочери тоже придет пора стать юной девушкой, скажи ей, пускай не торопится. – Он вдруг осекся. – Грациэлла, ты что, плачешь?
Я перевела взгляд на трещины в ступеньках и сорвала росток дикой ромашки. Я могла бы излить душу, но знала, что стоит мне начать – и я совсем расклеюсь.
– Я к Помаццо так и не привыкла, – призналась я. – И переезжать мне не хотелось.
Джанфранческо протянул мне платок и приобнял за плечи.
– Конечно, не хотелось. Ты здесь родилась и выросла, и для тебя продать «Парадизо» все равно что совсем лишиться корней. Я ведь то же самое чувствую. Сперва Милан казался мне страной чудес. Столько интересных людей. Столько событий. Но на самом деле жизнь там напрочь изматывает. Я бы все отдал за возможность вернуться сюда, в родной дом. И тоже пару раз плакал, врать не буду.
Я вытерла слезы и взглянула на платок.
– Это тот, что я для тебя вышила? – недоверчиво спросила я.
– Тот самый, да. Он слегка протерся, а в одном месте даже порвался. Но я его, наверное, тысячи раз стирал, а твоя вышивка все равно никуда не делась. Да, цапли с вывернутыми ногами смахивают на уток, но в этом как раз вся и прелесть. Это мой любимый платок.
Я посмотрела на неумело вышитый узор, и на мгновение мне снова сделалось четырнадцать: я сидела на крыльце, а Джанфранческо говорил, что каждый раз, сморкаясь, будет меня вспоминать. Интересно, вспоминал или нет?
– Я спросила у юриста, можно ли расторгнуть договор, – сказала я. – Но он предупредил, что это чревато большим штрафом.
– А кто юрист?
– Нотариус Фурбони. У него в Кремоне контора.
– Фурбони я знаю. У него семейная фирма. Мои родные пользуются ее услугами еще с тех времен, когда дед был жив. Продажей моего поместья тоже Фурбони занимается. Хочешь, я почитаю твой договор?
– Если тебе не сложно. Документы у меня дома.
– Ты землю тоже продаешь?
– Да.
– Ту, что вдоль дороги? Поля, которые твоя тетя обычно сдавала в аренду?
– Да.
– Ты же знаешь, что областной совет собирается выдать разрешение на застройку земель, расположенных в непосредственной близости к дорогам?
– Нет, не знаю.
– Неудивительно, что застройщик хочет купить эти поля, учитывая, сколько новых домов там можно уместить. Сейчас все больше народа переселяется из Кремоны в пригород. Там недвижимость дешевле, а от Пьеве-Санта-Клары недалеко до железной дороги.
– Вот и Фурбони то же самое сказал. – Я помолчала. – Правда, меня еще кое-что волнует.
– Что?
– Может, конечно, это и ерунда, но все равно как-то странно. Я всегда думала, что тетина девичья фамилия Огли, но нотариус говорит, что по отцу она Маркезини. А Огли – это фамилия семьи, которая ее воспитала.
– Ну мы же не единственные Маркезини в Италии.
– Да, ты прав. Я просто удивилась. Говорю, может, это и ерунда, но я сейчас походила по кладбищу и, кроме вашего мавзолея, никаких Маркезини не нашла.
– А в деревне их больше и нет. В окрестностях Кремоны живет несколько семей с такой же фамилией, но в прямом родстве мы с ними не состоим. А отец твоей тети – он кто был? И откуда?
– Не знаю. Известно только, что ее отдали на воспитание Иммаколате Огли, потому что мать родила ее не в браке и умерла при родах.
– А как звали ее мать?
– Тоже не знаю. Сейчас, конечно, стыдно, что я упустила что-то настолько важное, но дзиа Мина ни разу
