Немилосердные лета - Наталья Сергеевна Аришина
Разошлись мы почти перед рассветом. Заснуть не могли и слиняли с первой электричкой. Нельзя было злоупотреблять его гостеприимством.
В отличие от Ф., хорошо знакомого с Евтушенко сто лет, я только издали видела Е. А. на пике его славы. Несколько разговоров по делу, случайное застолье еще в пору начала его романа с Джан Батлер. Я бы всуе не поминала его имя, кабы не это «новогоднее» по-евтушенковски…
Не могу я этот пир закончить не стихами. Так и закончу. Но предварю их коротким эпизодом, объясняющим, почему вспомнились именно они. Речь идет о когдатошней книге стихов Ф., которая могла бы выйти с предисловием Е. А., но вышла без него, не сложилось. Ф. забрал свою рукопись из издательства. Она была вся пропитана красным вином, и к ней была приложена – именно так – повестка на имя гражданина Е. А. Евтушенко в суд на предмет бракоразводного процесса.
Евгений Евтушенко
Грузинские вина
Мукузани горчащая тяжесть
об истории Грузии скажет.
Ненавязчиво вас пожалевши,
сладость мягкую даст Оржалеши.
Золотистость осеннего ветра
вам подарит прохладная Тетра.
В понимании мира Чхавери
потайные откроет вам двери.
С ободком лиловатым по краю
Ахашени приблизит вас к раю.
В Цинандали кислинка хрустальна,
как слезы человеческой тайна.
В Гурджаани зеленая легкость
словно далей грузинских далекость.
Земляничная свежесть рассвета –
молодой Изабеллы примета.
Изумрудно Манави искрится,
словно перстень грузинской царицы.
Бурдюком отдает еле-еле
и пастушьим костром Ркацители.
Телиани в себе воплотило
благородную кровь Автандила.
Лгать нельзя с этой самой поры,
если вы свой язык обернули
красным бархатом Киндзмараули
или алой парчой Хванчкары.
И свои размышленья про чачу
я уж лучше куда-нибудь спрячу.
Январь 1978
Илья Фаликов
Винодел
Князь Голицын большое вино создает,
Лев Сергеич по делу гуляет и пьет.
Старше рода Романовых только один
древний род, и в начале его – Гедимин.
В подземелье огромная люстра зажглась,
серебром и свечами сияющий глаз.
Здоровяк в армяке, завсегда ни в глазу,
он копает подвалы, разводит лозу.
Серсиаль, Изабелла, Мальбек, Шардоне,
Альбурла, Катауба, Мерло, Каберне.
На французском наречье легко говорит,
римским правом владеет, как люстра горит.
Нос воротит от духа сивушных бород
благодетель и мот, говорун и банкрот.
Наше дело шампанский восторг создавать
и не наше призвание им торговать.
На чужбине в чести Траминер и Гренаш,
там понятья не наши и климат не наш.
И глядит прародитель его Гедимин
на тоннели его и коллекцию вин.
Из удельных имений погонят его,
на уступе скалы похоронят его.
Наступает в России 17-й год.
Торжествует революционный народ.
Водки нет, потому как не выращен хлеб, –
разорили подвалы, порушили склеп.
Не о том ли мечтал, не того ли хотел?
Наконец свой народ напоил винодел.
Монтобан, Саперави, Мурведр, Семильон,
Ркацители, Альбилло, Кишмиш, Совиньон.
2011
P. S. В нашей общей с Ф. книге «Сговор слов», о которой я уже упоминала, каждый тем не менее представляет себя сам. В своем «От автора» я рассказываю о нашей первой встрече:
Мне было пятнадцать, когда шестнадцатилетний мальчик во мне нечто разглядел и естественным образом признал. Не пришлось ничего ему доказывать. Дело было во Владивостоке: отца только что перевели туда из Питера. Поэт зашел в класс к прилетевшей из северной столицы поэтессе. Никакой нелепости он в этом не усмотрел. Раз есть поэты, должны быть и поэтессы. И я тоже так думала, хотя успела запомнить Петропавловскую крепость, которая рифмовалась с нелепостью (полагаю, что ахматовские строки напоминать излишне).
Он напечатал мою подборку в школьной стенгазете. Соперниц у меня не было. Одноклассницы бегали на танцы в матросский клуб. Сработал особый случай. Через четыре года мы поженились. Татьяна Бек назвала меня сопечальницей И. Ф., одна литературная дама – благополучнейшей женщиной…
‹…›
Время само отбрасывает все лишнее, не пропустить бы главного. Расслабляться не стоит. Счастье и несчастье скручены в один жгут. Я люблю слова, окрашенные временем, люблю его отпечаток на предмете.
Апрель 2021
Восьмислойные облака. Повесть
Глава первая. Забегая вперед
Сегодня с силою
Внезапного недуга
Нахлынула по родине тоска.
Как грустен этот дым
На синих небесах!
Такубоку[20]
Время двигалось к полуночи, когда закрывается общественная баня сэнто, но в горячем бассейне все еще торчало полдюжины японских голов.
Денис, несколько лет назад впервые приехав в Токио, поначалу вписался в банный кошмар за компанию, подгоняемый примером Кима. Друга и вечного соперника. Для того сидение по горло в крутом кипятке было одной из радостей жизни.
Денис прибыл тогда из Сендая, где стояло на приколе его судно, на новогодние праздники. А потом окончательно перебрался к другу.
Он привычным жестом потрогал невесомый крестик на груди, висевший на потертом шнурке. Крестик был на месте. Некогда он принадлежал милой женщине, тоже неожиданно возникшей в густом и обжигающем банном пару. Она исчезла из его жизни, словно призрак. Воспоминание было привычно мучительным. Но Денис мысленно вернулся в старую полудеревенскую баньку. Вырвавшийся у него нервный смешок заставил пыхтевшего неподалеку немолодого японца с влажным полуседым ежиком, не глядя на чужака, отодвинуться подальше. На голове старикана красовалось полотенце – не больше бархотки для обуви, символ стыдливости. Японцы и фиговые листочки носят не на том месте… Денис уже видел это раньше, купаясь в природном источнике. Старик почти добрался до края корыта – и Денис забыл о нем. Очутиться бы теперь в чудесном родном запахе распаренных березовых веток… Вспомнилась февральская черная
