Пыжма - Елена Антипова
Позвоню я ей сейчас, скажу: «Мама, я в Пыжме». Она спросит: «Где-где?» – а потом еще спросит, какого хрена я в Пыжме. А я и сам не знаю, какого. Понимаю я это только теперь, возле калитки ничейного дома в деревне, где у меня никого нет. Балда. Ни ключей, ни мозгов. Калитка сколочена из старых досок с дырами от предыдущих гвоздей. Там, с обратной стороны, ее держит щеколда, крепко. Я дергаю и толкаю, сгоняю ворону со старой сливы. Птица орет.
Помню, мы шли на станцию. Кур бабушка не держала, нужны были яйца на блины, в деревне их не продавали, приходилось ездить на Ветлужскую. Мне было шесть или семь, а в лугах и в лесу заканчивался май или начинался июнь. Как раз там, на тропе возле бани, сидела ворона. Она принялась орать до того еще, как мы с ней поравнялись. В городе много ворон, я к ним привык. Но эта была странная. Сорвалась вверх, а потом вниз, на нас. Бабушка махала выходным пакетом. В нем – кошелек и на всякий случай еще один пакет, попроще. Ворона то подскакивала, уворачиваясь, то пикировала на бабушкину голову, плечи, сорвала косынку, цепляла когтями волосы и кричала, кричала. Я замер, закрыл ладонями глаза. «Пойдем скорее! Стал столбом!» Бабушка звала, я слышал, но не мог идти.
По ту сторону забора я не слышал, но чувствовал движение. Не воронье, людское. Где-то возле самого дома. Сейчас, кроме калитки, его от меня отделяло еще шесть соток огорода. Наверное, если подойти к дому с улицы, будет проще понять, что делать дальше. Раньше на улицу вела параллельная рельсам дорога, выстланная опилками. Чтобы выйти на нее, придется вернуться на ту сторону Пыжмы Малой.
Пыжма – это река. Малая Пыжма – тоже река, но и правда малая. Ни воды набрать, ни постирать – канава. Но мост через нее есть. На этом мосточке – без перил, просто настил из досок – я и вспомнил про полицейского. Того, что звонил утром. Он ведь должен быть где-то рядом. Нужно вернуться, пока хотя бы до железной дороги.
Поезд на Ветлужскую пролетел передо мной, я взобрался на насыпь. Телефон показал «Е», я выбрал во входящих номер участкового, нажал вызов, долго слушал гудки, сбросил. Проскользил вниз, вышел на обходную тропу к главной и единственной улице Пыжмы-деревни. Здесь я прежде ходил нечасто и теперь двигался не по памяти, а по внутреннему компасу. Представлял, где должна быть деревенская просека, где гнилой колодец-журавль, где дорога к лесному озеру через бывшее поле. Шел и видел перед собой бурьян, сбежавший от хозяев и одичавший малинник, а слева, со стороны леса – пережившие первые заморозки грибы на корке палой хвои. Впереди наметился поворот, за ним просвет. Когда я достиг этого просвета, стало совсем тихо.
По своему детству я запомнил деревенскую улицу совсем другой. Снующие курицы, собачий лай из-за заборов, кошки на сливных трубах, привязанные к кольям козы с мокрыми от лежания на прелой траве животами. Иногда это радио или кричащий в форточку телевизор полуглухой соседки. Это брань домочадцев, звон стекла баночного и бутылочного. Пыжма была такой, и, кажется, не так давно. Поэтому оторопел от охватившей меня тишины. И еще потому, что при всем отсутствии видимой жизни я чувствовал рядом чужое присутствие и чужой взгляд. Будто деревня не умирала, а только притаилась и глядит.
Я тоже глядел вокруг, различал знакомые по воспоминаниям или снам ориентиры. Все: и колодец, и разбитая, застывшая торосами сухой грязи дорога, и дом напротив, где жила чудная тетка Рая с маятником. О чем бы ни шла речь, какой бы вопрос перед ней ни стоял, она вытаскивала из кармана самовязной кофты колечко на длинной веревочке. Колечко простое, но тяжелое, на таких обычно собирают в связку ключи. Она прихватывала нитку за самый конец, задавала вслух свой вопрос и следила, как будет вести себя колечко. Движение вперед-назад означало «да», слева направо – «нет». «Колечко-колечко, можно ли мне съесть этот трехдневный пирог? Да! Ну и правда, что с ним станется. И ты кушай, Димушек, не отравишься!» Я повернулся к ветру спиной. Вперед лежала дорожная колея и поредевшая деревенская улица. Где-то там, в конце нее, тянулся к облаку столбик дыма. Ничего себе: даже тут живут люди.
Колечко-колечко, а не стоит ли мне все бросить и бежать до станции дожидаться ближайшего проходящего, хотя бы до Семенова? Не выйти ли на трассу в пяти километрах от деревни и не поймать ли попутку? Я вдохнул, выдохнул, прикрыл глаза и пошел к дому.
Калитка была открыта. Если привстать на цыпочки, из-за забора видно было движение по ту сторону форточки, колыхание пропыленного тюля. Может, сквозняк, а может…
– Э! Че пялишься?
– Да погоди ты. Это ж с морга, чай. Пацан, ты за трупаком?
Калитка растворилась шире. Золотозубый мужик в стеганом бушлате придерживал ее ребро. Его товарищ, до моего прихода сидевший на завалинке, зыркал яростно из-за его плеча.
– Не ссы. Проходи. А че один? Как ты его попрешь? Мы не помощники – грыжа у меня, а у Влада вообще половины пальцев нет.
Влад подтвердил отсутствие пальцев на правой руке, помахав изуродованной кистью.
– Циркулярка.
Я мялся, не решаясь войти. Мужик с грыжей высунулся на улицу, огляделся, никого кроме меня не увидел, удивился еще сильнее, присвистнул и почесал нос:
– Ты скажешь чего или как?
Я удивился тому, насколько при всей своей карикатурной почти дикости он складен и ясноглаз. Будто нарочно актера средних лет изуродовали бутафорскими коронками и загримировали под бродягу. Нужно был отвечать, и я ответил.
– Племянник, значит? Где ж ты был всю жизнь, племянник? – Влад понес свою беспалую ладонь к нам. Когда он приблизился, я увидел, что нос его так неудачно или многократно сломан, что изначально славянское лицо его приобрело монголоидные черты. – Заходи, чего замер? Не сожрем.
Я послушно вошел. На траве перед домом и на завалинке, как на гаражной распродаже, был разложен условной полезности хлам: что-то из инструмента: столярного, садового, сантехнического, железный чайник, бачок от печки-прачки, расфасованное по
