Свадебные люди - Элисон Эспач
— Господи, — говорит невеста. — Ты серьёзно. Ты собираешься сделать это здесь? У себя в номере? Когда?
— Сегодня вечером, — говорит Фиби. — На закате.
Она выкурит сигарету на балконе. Закажет еду в номер. Вкусно поужинает, глядя на воду. Съест какой-нибудь затейливый десерт. Послушает диск. Примет целый пузырёк обезболивающего, оставшегося от кота, и уснёт в огромной кровати под балдахином, пока солнце садится. Всё будет быстро, красиво и совершенно бескровно: Фиби не желает заставлять персонал убирать так, как убирала её подруга Мия после того, как её муж Том вскрыл себе вены. «Это просто эгоизм», — сказал тогда муж Фиби, и Фиби согласилась, потому что Том выжил. Потому что мужу и жене, казалось, важно сходиться во мнении о таких вещах. Но ещё и потому, что Фиби аккуратный человек, страдающий убеждением, что у каждой книги на полке есть своё законное место, а кровь должна всегда оставаться внутри тела — даже после смерти, особенно после смерти. Какой ужас для Мии: стоять на коленях и вычищать кровь мужа из швов между плитками.
— Никакого беспорядка, — обещает Фиби.
— Нет, — твёрдо говорит невеста. — Ни в коем случае. Этого не может быть. Это не может быть правдой.
Но вокруг её раны расползается красный круг. Невеста смотрит на него и говорит: «Как ты можешь так со мной поступить?»
Но разве Фиби что-то с ней делает? Не Фиби, так что-нибудь другое всё испортит. Со свадьбами так бывает. С жизнью так бывает. Вечно одно за другим. Пора невесте это усвоить.
— Хочешь верь, хочешь нет, но к тебе это вообще не имеет отношения, — говорит Фиби.
— Ещё как имеет! — говорит невеста. — Это моя свадьба! Я всю жизнь её планировала!
— Я всю жизнь это планировала.
Только произнеся эти слова, Фиби понимает: это правда. Не то чтобы ей всегда хотелось покончить с собой. Но такая мысль была. Кнопка самоуничтожения, о существовании которой Фиби не забывала даже в самые счастливые минуты. И откуда взялась эта печаль? Отец передал ей эту печаль по наследству, как болезнь крови?
— Пожалуйста, — говорит невеста. — Только не делай этого здесь.
Но Фиби должна. Только это место кажется правильным: пятизвёздочный отель в тысяче миль от дома, полный богатых незнакомцев, которых её смерть не огорчит, и так хорошо вышколенного персонала, что над её трупом просто кивнут, а утром тихонько увезут её в служебном лифте.
Но вот невеста — и она уже огорчена.
— Пожалуйста, — снова говорит невеста, совсем как ребёнок, и Фиби вдруг понимает: она и есть ребёнок. Двадцать шесть лет. Двадцать восемь, может быть? Ребёнок, какими были они с мужем, когда поженились. Невеста ещё не понимает, что значит быть замужем. Делить всё. Иметь один банковский счёт. Ходить в туалет с распахнутой дверью, рассказывая мужу о пингвинах в зоопарке. А потом однажды проснуться совершенно одной. Оглянуться на всю свою жизнь, словно она тебе приснилась, и подумать: что это, блядь, было?
— А как же твой муж? — пробует невеста, заметив обручальное кольцо Фиби. — Твои дети?
Фиби больше не собирается ничего объяснять. Протягивает ей последнюю салфетку.
— Считай свадебным подарком, — говорит Фиби. — Надеюсь, вы будете очень счастливы.
Двери открываются. Верхний этаж. Фиби наконец здесь. Хотя, конечно, совершенно неважно, где она. Можно быть на верхнем этаже, у океана или в маленькой спальне у себя дома. Счастливых мест не бывает. Потому что, когда ты счастлив, любое место счастливое. А когда тебе грустно, любое место грустное. В тех ужасных отпусках в Озарке они были так счастливы, что смеялись почти над всем. И полотенца были такие дрянные и короткие, но это ничего, ведь из-под них до самого бедра виднелись мускулистые ноги мужа. «Вы меня смущаете», — говорила она.
— Лайла! — кричит из другого конца коридора Пучок.
Ни одной из них не скрыться. Невеста разглаживает платье, готовится снова стать невестой — и замечает красную точку на подоле.
— Это кровь? — спрашивает она Фиби.
Платье испорчено. Они обе это знают. Две женщины, которые большую часть жизни пачкают бельё кровью: им известно, что прежним оно уже не будет. Но невеста глубоко вдыхает и, когда Пучок и Подушка подходят ближе, широко раскидывает руки — снова их приветствует. Фиби гадает, сколько раз ей ещё предстоит проделать это за вечер.
— Мы на одном этаже! — говорит Пучок, а Подушка смотрит на порез на руке Лайлы, но ничего не говорит. Хорошие подружки невесты: ни за что не укажут на то, что её портит.
— В каком вы номере? — спрашивает Лайла.
— В «Глоучестере», — говорит Пучок. — Так это произносится?
— По-моему, надо говорить «Глостер», — говорит Подушка.
Фиби идёт по коридору, оставив невесту окончательно запутавшейся в паутине собственной свадьбы — той, что она сама начала плести ещё маленькой девочкой, мечтая об этом дне.
А вспомнят ли Пучок и Подушка о ней завтра утром, когда её тело увезут? Подумают: умерла та женщина, с которой мы видели тебя в лифте? Или запомнят только невесту?
Чем дальше она идёт, тем темнее становится коридор: его освещает лишь одно медное бра, расположенное в безупречно правильном месте. Фиби проходит мимо ниши с ледогенератором, напоминающим о других отелях, отелях попроще, в каких она останавливалась в прежней жизни, когда ездила на конференции и выступала с докладами о брачном сюжете в литературе девятнадцатого века. Есть и торговый автомат, но он спрятан за высокой перегородкой, покрытой сусальным золотом, — словно такова негласная договорённость богатых людей. Это хороший отель. Если вам хочется сделать что-то неположенное, пожалуйста, делайте это без свидетелей.
Войдя в номер, Фиби запирает дверь. Резкий металлический щелчок приносит удовлетворение. Она снова одна. Прислоняется спиной к двери и, ещё не успев полюбоваться видом на океан или золотыми кистями на лампах, опускает глаза и обнаруживает, что по-прежнему держит подарочную сумочку. Достаёт немецкое шоколадное вино. Маленькую бутылку чего-то под названием Everybody Water. Свечу, вручную отлитую главной подружкой невесты, кем бы та ни была. Пачку печенья, похожего на «Орео» настолько, насколько позволяет закон. Больше я никогда не съем «Орео», думает Фиби. Именно с
