Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака
ДД обнимает твою амму. Джаки ограничивается кивком.
— Порою он говорил обидные вещи, но на самом деле так не думал.
— Еще как думал, — возражает твоя мать.
Она закрывает дверь, идет к дивану, убедившись, что ни Камалы, ни Омата поблизости нет. Глядит в окно, дает волю слезам. Они сперва капают, потом струятся, потом льются рекой. Твоя амма никогда не плакала ни при тебе, ни при ком-то; сейчас она плачет.
Сперва тебе хочется появиться перед нею, пусть даже это ее смутит. Ты сказал бы ей, что вероятность уцелеть в авиакатастрофе и вероятность уцелеть, если тебя похитили головорезы из СОГ, одинакова: тридцать восемь процентов. Но потом ты решаешь поступить наоборот. Ты решаешь — лучше поздно, чем никогда, — через несколько дней после своей безвременной смерти оставить мать в покое.
* * *
О Междумирье тебе почти ничего не известно, хоть ты и научился седлать ветер. Не все призраки это умеют, поэтому многие из них торчат в душных комнатах, бьются головой о воображаемые стены.
Если поймать правильный ветер, он отнесет тебя куда нужно. Хотя редко когда на тот порог, куда тебе необходимо попасть.
— Слышали о Маали?
Если ветер — битком набитый автобус, то услышать свое имя — тук-тук, что трещит от двери к двери. Своего рода телепорт, но не как в «Звездном пути» или «Семерке Блейка». Только что ты сидел на дереве, дожидаясь ветра, и вот уже ты в кинозале посольства, где Джонни Гилхули смотрит крикет на гигантском экране.
— Он объявился?
— Можно и так сказать. Голову и кости нашли в озере Бейра.
— Господи Иисусе.
Джонни говорит в кирпичик трубки, якобы это последняя модель телефона, хоть тебе и не верится, что кто-то захочет по доброй воле таскать в кармане булыжник, излучающий радиацию. С ним в зале двое мужчин постарше, ты их знаешь. Кажется, они спорят, но ты не понимаешь о чем.
— Знаю. Это ужасно. Мы все потрясены.
Джонни чешет татуировку на ляжке — змея пожирает собственный хвост. Ты придвигаешься ближе к раковине телефонной трубки. Эту отрывистую речь не узнать невозможно — отточенные годами интонации человека, рявкающего на своих помощников в зонах боевых действий.
— Джонни. Это же не наши, верно?
— Не глупи, Боб. Просто будь осторожен. Может, даже возьми отпуск.
— Думаешь, на меня охотятся?
— Кто-нибудь видел, как ты мило болтаешь с полковником и майором?
— Нет, конечно.
— Даже прочие журналисты?
— Энди Макгоуэн? Вряд ли.
Роберт Садворт, корреспондент AP, три четверти часа вместе с тобой вжимавшийся в валун под обстрелом в Омантаи. Тот, кто питал слабость к деревенским девицам и за год, что провел на острове, не написал ни единой статьи.
— Я не его имел в виду, Боб.
— Думаешь, на Маали охотились? Но кто?
Тут подъезжает рикша, за рулем не Скотти из «Энтерпрайз» и не Вилла из «Либерейтора», а ты в номере отеля, на кровати храпит смуглая девица, Боб Садворт в полотенце, волосы растрепаны, явно с похмелья.
— Просто будь осторожен, Боб. Вот и всё.
— Это угроза, Джонни?
— Не впутывай меня в свои дела и в мои тоже не лезь.
— Мое дело — журналистика, а твое?
Ты толком не понимаешь, где именно находится этот номер, но за окном невдалеке высится красная башня отеля «Лео». Садворт курит сигарету, прихлебывает светлое пиво. Голос в трубке — обазиатившийся Джонни Джорди[75], фоном птичьими голосами спорят два старика.
— Я не маленький, Боб. Ты обедал с израильтянами. Встречался с «Тиграми». И, насколько я понимаю, вряд ли ты пишешь о контрабанде оружия.
— А тебе есть что сказать, Джонни? Маали был нашим товарищем.
— Я и не говорю, что не был.
— Я здесь делаю свое дело. И всё.
— Я думал, ты журналист.
В трубке щелкает, Роберт Садворт смотрит на бутылку пива на столе, на дамочку на постели и решает не трогать ни одно, ни другую.
* * *
Обшитый деревом кабинет, на стенах — фотографии сторонников ОНП. ДС, Дадли, сэр Джон, Дж. Р… винтажная коллекция избранных говнюков без воображения и сострадания, неспособных привести этот рай на земле к процветанию. Ты вихришься в кабинете, точно дурной запах, оседаешь на столе красного дерева, тебя так и тянет врезать по морде обоим, но вместо этого ты плюешься бранью, которой они не слышат. На столе — папки, конверты, обувная коробка, не принадлежащая в этом кабинете никому из тех, кто еще дышит.
— Я так понимаю, речь о Малинде Алмейде.
— О фотографиях КНФПСТМ, — поправляет Эльза Матанги.
— Я видел эти фотографии. Вам повезло, что вас не посадили.
— Мы лишь хотим вернуть свое, сэр. Остальное можете забирать.
— Очень великодушно. Кто их опубликует?
— Мы не журналисты.
— Откуда нам знать, что они сделаны в 1983-м?
— Когда же еще?
Расхожий миф, окружающий беспорядки 1983 года, гласит, что они начались на кладбище Борелла, на похоронах тринадцати солдат, убитых ТОТИ на севере: то было, как выяснилось впоследствии, крупнейшее наступление «Тигров». Несчастливое число тринадцать кажется мелочью по сравнению с горами трупов, выросшими впоследствии. По правде говоря, бунт, организованный в конторе, не особенно отличается: сердитые мужчины в галстуках множат на циклостиле избирательные бюллетени для пьяных мужчин в саронгах.
— Похоже, у вас большая фотостудия. Как вы увеличиваете лица и прочее?
— Этим занимался Малинда. Говорил, у него есть знакомый.
— Я вам не китаец с косичкой. Почему я должен отдать их вам?
Он открывает коробку, достает конверты. Туз, король, дама, валет, десятка. Разномастные. Стрит.
Эльза смотрит на него со знакомым тебе выражением. Так, будто обдумывает, проявить ли дипломатичность, и решает: не стоит.
— О событиях июля 1983 года так и не заговорили в открытую. Но если о них забыли, это не значит, что их не было. И если удастся привлечь к суду хотя бы одного убийцу, вы вернете себе доверие тамилов. Без этого вам никогда не выиграть войну.
Министр берет в руки конверт с пометкой «Дама пик», вытряхивает его содержимое. На стол перед Эльзой падают фотографии. Крупные планы, увеличенные Вираном из магазинчика «Фуджи-Кодак», за щедрое вознаграждение и минет в придачу. Танцующий Дьявол, мужчина с палкой, мальчик с канистрой бензина, зверь с бурым мясницким топориком. Лица увеличены, почти узнаваемы.
— Если эти снимки увидят, страну снова охватит пламя. Разве этого вы хотите?
Эльза собирает снимки, надеясь, что их не отберут. Стол завален черно-белыми фотографиями людей, поджигающих других людей. Эльза складывает фотографии, министр берет в руки два снимка. Откидывается в дорогом кресле, спрашивает:
— А с этим вы что намерены
